Виктор Александрович Курочкин
Последняя весна

 www.ladoshki.com

Аннотация 

Виктор Курочкин – далеко не самое известное лицо в русской послевоенной литературе, однако закономерно, что в последние десятилетия проза «литературных лейтенантов» стала вытеснять масштабные полотна «литературных генералов», обращая взгляд читателя к главному герою великой русской прозы – «маленькому человеку». Эта «негромкая» проза и сегодня переворачивает душу.
Предлагаемая вниманию читателей повесть «Последняя весна», датированная 1962 годом, печатается по изданию: Виктор Курочкин. Повести и рассказы (Л., 1978).

Виктор Александрович Курочкин
Последняя весна

Анастас колотил палкой по ставням и кричал:
– Эй, Стеха! Чего закупорилась? Не вишь – утро? Ставни открой!
Удары раскатывались по селу, а старый пустой дом гудел и ухал, как огромный чугунный котел.
Потом Анастас поднялся на крыльцо и обалдело уставился на новый тяжелый замок, висевший в кованых пробоях двери.
– Откуда такой замок взялся? Кажись, у меня такого и не было. Разве что Стеха купила.
Анастас принялся искать ключ. Он обшарил щели и дырки в дверях, перещупал пазы бревен, перевернул полусгнившие ступени крыльца. Когда все было ощупано, обшарено, перевернуто вплоть до кирпичей под окнами, Анастаса взяла оторопь.
– Куда же она его запрятала? Разве что в собачьей будке посмотреть. – И он пошел в сад.
В былые времена, когда он был молод и когда еще был жив беззлобный и брехливый «дворянки» Полкан, будка служила надежным семейным тайником для ключа. Но пес давно издох, будка давно сгнила и Анастас давно состарился.
Старик бродил по саду меж одичавших кустов смородины и крыжовника. Он забыл про ключ: теперь его одолевали другие мысли. Он негодовал на жену Стеху, на сына с невесткой за то, что они своей беспечностью и бесхозяйственностью погубили дивный сад. Пышную бесплодную яблоню и полузасохшую грушу он скверно выругал, грозился начисто вырубить буйный вишенник. Но злость и обида скоро прошли, их сменила тупая усталость. Дойдя до колодца, он присел на источенный червями трухлявый сруб.
На старика снизошло небытие. Последнее время оно все чаще и подолгу одолевало Анастаса. Сердце еще качало кровь, но уже не способно было чувствовать. Он неподвижно сидел на срубе и широко раскрытыми глазами смотрел на мир. Видел ли он что‑нибудь – трудно сказать.
Стояло бабье лето, ясное, безмолвное и грустное, по утрам знобкое, днем жаркое, а ночью холодное. Прозрачная паутина, словно сети, опутала длинный забор. На дуплистой липе с блекло‑зеленого листка плавно спускался паук. Дружная семья коренастых одуванчиков расцветала вторым цветом, и он был ярко‑желтый, как само солнце.
Голоногая с хитрыми зелеными глазами девчонка пролезла сквозь тын, подпрыгивая, подбежала к колодцу:
– Дедушка Анастас, айда завтракать!
Старик не пошевелился и продолжал смотреть в одну точку. Девочка пососала палец, потопала босыми, красными от холодной росы ногами, потом присела на корточки и заглянула в глаза Анастаса. Они были круглые, оловянные и смотрели не мигая, как у слепого. Девочке стало страшно. Она вскочила и со всех ног бросилась от колодца. Но, добежав до забора, остановилась и, постояв немного, вернулась назад. Старик сидел в прежней позе. Девочка, замирая от страха, с какой‑то отчаянной решимостью дернула Анастаса за рукав рубахи:
– Дедка, пойдем домой!
Анастас вздрогнул и удивленно посмотрел на девчонку:
– А? Чего ты говоришь‑то?
Девочка подпрыгнула и засмеялась:
– Зову, зову, а ты как глухой. Пора завтракать. Картошка стынет, и мамка ругается, – радостно, без передышки сыпала она и тянула Анастаса за руку. Он едва поспевал за ней и широко, бессмысленно улыбался.
Они вышли из сада, обогнули дом с наглухо заколоченными окнами, и тут Анастас решительно заупрямился:
– Куда ты меня, пострел, тянешь? Вот ведь дом‑то мой.
Девочка всплеснула руками:
– Ой, какой же ты смешной, дедушка!
Анастас повернул назад, к крыльцу своего дома. Девочка догнала старика, вцепилась в подол рубахи и заревела.
Анастас остановился:
– Ну, ну, не плачь, глупая. Экая глупая.
– Зачем ты меня пугаешь? – глотая слезы, сказала она. – Небось и картошка остыла, и мамка ругается.
– Ну коли так, идем же скорее, – охотно согласился Анастас и опять направился к своему дому.
– Да не туда! – закричала девчонка и сердито топнула ногой. – У, какой упрямый, как бык!
– Как не туда? – удивился старик. – Вот ведь мой дом.
– А вот и нет. Теперь ты у нас живешь.
– У кого – у вас?
– У нас. У папки моего, Ивана Лукова.
Старик махнул рукой:
– Эва что придумает. В чужом доме жить. А свой на что?
– Там теперь никто не живет…
– Как «никто»? А я… А баба моя… Сын мой, Андрей Анастасьич. Эка ты глупая девка‑то. – Старик привлек к себе девочку и подолом рубахи вытер ей мокрый нос.
Она прижалась к Анастасу. Он гладил ее всклокоченные волосы и как мог успокаивал.
– И совсем не глупая. И совсем не глупая, – всхлипывая, говорила девочка. – Ты сам все забыл. Все, все на свете, и бабушка твоя померла.
– Кто – «померла»? – переспросил старик.
– Твоя бабушка Степанида. Совсем недавно ее похоронили.
– Похоронили Стешу? Вона что… – Анастас поднял вверх голову и перекрестился.
– Пойдем, дедушка Анастас.
Она тихо потянула старика за руку, и он покорно поплелся за ней…
Анастас Захарович Засухин страдал провалом памяти. Болезнь то внезапно наваливалась на Анастаса, то так же внезапно оставляла его. Первый раз она посетила Анастаса пятнадцать лет назад, после того как он сжег колхозную ригу со льном. По этому случаю Засухина вызвали в прокуратуру к следователю. Перепуганный насмерть Анастас, до этого не имевший никакого понятия ни о судьях, ни о прокурорах, внезапно все забыл и на вопрос следователя: «Расскажите, как было дело?» – ответил вопросом: «Какое еще дело?»
Следователь улыбнулся:
– Ты мне не строй злоумышленника. Рассказывай, как спалил ригу.
Анастас обалдело уставился на следователя:
– Какую еще ригу?
– Обыкновенную ригу, колхозную, со льном, – пояснил следователь.
– Да нешто я ее спалил? – удивленно протянул Анастас.
– Точно, спалил, и головешек не осталось.
– Вона что… А я‑то что‑то и не припомню.
– «Не припомню»… Забавный тип ты, Засухин. Прямо по Чехову жаришь, – засмеялся следователь и, резко оборвав смех, принял строгий вид. – Вот что, дорогой мой, о том, что ты спалил ригу, всем известно, и доказательств не требуется. Понятно?
– Так‑так, – подтвердил Анастас.
Следователь откинулся на спинку стула. Высоко вскинул брови и показал Анастасу палец.
– Мне важно знать, был ли умысел или простая небрежность. – Следователь описал пальцем круг и продолжал: – Умысел бывает косвенный и прямой. Понимаешь, Засухин?
– Так‑так, – заулыбался Анастас, следя, как тонкий палец следователя мелькает перед его носом.
Улыбку Анастаса следователь почему‑то принял за насмешку. Он густо покраснел и резко сменил добродушный тон на грубый:
– Ты мне не прикидывайся. А говори прямо. Нарочно спалил ригу или так, по халатности?
– Чего ты мне говоришь‑то? Кто кого спалил? – наивно переспросил Анастас и окончательно восстановил против себя следователя, который, в сущности‑то, и не желал старику зла.
Следователь вел порученное ему уголовное дело. Он был молодой, горячий, в своей работе превыше всего ставил объективность и беспристрастность. Дело о поджоге он относил к делам бесспорным и пустячным, отлично видел, что обвиняемый – не преступник: просто недоразвитый колхозник; знал, что и ригу он сжег без умысла: уснул и сам чуть не сгорел вместе с ней; и был уверен, что наказание ему будет условное. Следователь и сам бы мог внести в протокол нужные ему показания, и, конечно, обвиняемый, не читая, подписался бы под ними. Но где тогда объективность? И ради этой объективности он добивался от Анастаса одного только слова «уснул». Ему очень хотелось подсказать это слово Анастасу. Но не мог: мешала беспристрастность. И он продолжал допрашивать Анастаса. Доведенный до бешенства его ответами: «Какое дело?..» и «Да нешто это я?..» – следователь арестовал старика и, провожая его в камеру, сказал:
– Подумаешь сутки‑другие – как миленький заговоришь.
Прошли сутки, другие, третьи – Засухин не заговорил «как надо». Его направили на судебно‑психиатрическую экспертизу.
В больнице к Анастасу внезапно вернулась память, и он сказал то заветное слово, которого так упорно добивался молодой следователь. А в суде опять забыл.
Суд не был так щепетильно объективен, как следователь, и чтобы поскорее развязаться с затянувшимся делом, приговорил Анастаса к условному наказанию. В колхозе условное осуждение расценили как чистое оправдание. «Придуривался, придуривался и вылез сухим. Вот уж придурок так придурок», – долго судачил народ. Кличку «придурок» он носил лет пять, пока колхозники не убедились, что у Засухина и в самом деле не все дома. На общем собрании, когда решался вопрос о распашке залежных земель, Анастас Засухин неожиданно для всех заявил, что давно пора заняться «черным переделом».
В период провала памяти Анастаса одолевало тупое безразличие ко всему. Когда же она возвращалась, Анастаса охватывала бурная деятельность.
Засухин находился в полном сознании, когда гроб с его Стехой опустили в могилу. Он первым бросил горсть земли, низко поклонился и сказал: «До скорой встречи, Стеша». А на поминках произошел конфуз.
Перед первой скорбной стопкой Анастас что‑то хотел сказать, но, не найдя слов, тяжко вздохнул, выпил и, не закусывая, долго сидел, качая головой из стороны в сторону. Налили по второй. Анастас неожиданно взбодрился:
– Нам жить, а Степаниде Мироновне гнить!
Гости потупились, а пышная, грудастая жена сына, приехавшая из города на похороны, поморщилась и сказала мужу:
– Андрей, не давай ему больше. Да и сам не нагружайся.
– Батя, хватит тебе. – Андрей хотел взять из рук отца бутылку.
– Эх, сынок, горе‑то какое, а ты – «хватит». Анастас до краев налил стопку и, тряхнув головой, крикнул: – Гости дорогие! Выпьем за Степаниду Мироновну! Нехай ей там легко гнить, а нам тут весело жить!
Захмелевшие гости дружно выпили. И так перед каждой стопкой Анастас возбужденно продолжал выкрикивать: «Нам весело жить, Степаниде Мироновне гнить». А потом запел высоко и нестройно: «Снеги белые пушистые…» – и, резко оборвав песню, вскочил и топнул ногой:
– А ну, Стеха, выходи!
Все онемели. А Анастас бил каблуком, хлопал себя ладонями по груди и коленям и продолжал настойчиво вызывать свою Стеху…
Утром, после поминок, Андрей с женой, Зинаидой Петровной, под руки привели Анастаса в дом соседа Ивана Лукова и положили в темном углу за печкой на узкую железную кровать. Анастас покорно лег на тугой соломенный матрац, заложил руки за голову. Сноха стащила с Анастаса валенки, накрыла старика одеялом и сказала:
– Здесь ему будет хорошо.
Анастас, пристально и нежно смотревший на сына, пошевелился, перевел глаза на сноху и тихо ответил:
– Куда ж еще лучше. И печка рядом.
Андрей присел к отцу на кровать. Анастас положил на плечо сына руку. Андрей поежился, поспешно вытащил из кармана сигаретницу… И пока он курил, Анастас ласково гладил плечо сына. Молчание было всем в тягость. Иван Луков и его жена Настя не поднимали глаз от полу и только изредка переглядывались. Зинаида Петровна рассматривала обстановку колхозной избы. Она была слишком простой: пестрые занавески на окнах, стол, десяток стульев, самодельный платяной шкаф, никелированная кровать с горой подушек, приемник «Заря».
«Боже мой, какая убогость», – подумала Зинаида Петровна и, тронув Настю за локоть, как бы извиняясь, сказала:
– Ему у вас будет очень хорошо. Комната теплая. – Она хотела сказать «уютная», но постеснялась и сказала «теплая».
Настя, исподлобья бросив злобный взгляд на Засухину, отрезала:
– Какая уж есть.
– Да, да, очень милая, очень милая, – поспешно заверила Зинаида Петровна и обратилась к мужу: – Андрюша, нам пора.
– Успеешь! – резко ответил Андрей и крепко сжал руку Анастаса. – Отец, ты будешь жить здесь. Понимаешь.
Анастас пристально смотрел на сына.
– У соседа, Ивана Лукова. Понимаешь?
Анастас, не отвечая, продолжал разглядывать сына.
– Что же ты молчишь, отец?
Анастас приподнял голову и улыбнулся наивно, по‑детски:
– Чего ты говоришь‑то?
– Ты, отец, будешь жить здесь, у Ивана Лукова, – повторил Андрей.
– Эва, у чужих людей жить. А свой‑то дом на что? – возразил Анастас.
– Так надо, отец.
– Ну коли так надо, тогда что ж, поживу, – нехотя согласился старик.
– Ну вот и молодец, – обрадованно подхватил Андрей, – а через год мы тебя заберем в город. Понимаешь?
Анастас кивнул головой, пожевал губами и тихо спросил:
– Старуха‑то моя разве уж померла?
– Да, отец.
Анастас отвернулся к стене и натянул на голову одеяло.
Когда Андрей с Зинаидой Петровной выходили из дому, Настя плюнула им вслед и сказала:
– Бесстыжие охломоны!
– Шаромыжники! А ну их… – добавил Иван и крепкими матюками обложил Засухиных.
Через полчаса Анастас сидел за столом между старшей дочерью Луковых Раей и младшей Лидочкой. Он хлебал из общей алюминиевой миски мясной наваристый суп, хлебал и похваливал.
Супруги Луковы, приняв в дом Анастаса, с первого же дня зачислили его равноправным членом семьи. Это означало для Анастаса: ешь, пей, спи. Надо будет – выругают или пожалеют; о каких‑либо привилегиях или особом внимании и не мечтай. Они твердо верили, что особое внимание не только балует, но и унижает человека.
Настя днями пропадала на молочной ферме, Иван – в строительной бригаде. Старшая дочь училась и после уроков помогала матери на ферме. Лидочка совсем была мала: она первый год ходила в школу.
Несколько дней Анастас пластом лежал на койке, не отрываясь смотрел в потолок и что‑то шептал про себя.
Лидочка прибегала из школы, всплескивала ладошками, качала головой и, как взрослая, говорила нараспев:
– Надо же подумать – все лежит. И как тебе, дед, не надоест лежать?
Анастас слушал, улыбался, поглаживал бороду.
– Вот еще, улыбается, как маленький! – нарочито возмущенным голосом выкрикивала Лидочка и, подскочив к Анастасу, принималась тормошить его: – Вставай, вставай, а то пролежни належишь. Да ну вставай, дед, обедать будем!
При слове «обед» старик поднимался, опускал на пол ноги. Лидочка усаживала деда за стол, потом доставала из подпола отпотевшую крынку с молоком.
Как‑то Лидочке вздумалось накормить Анастаса щами. Длинной кочергой она подцепила в печке полуведерный чугун со щами и опрокинула его. Перепуганная насмерть Лидочка не знала, куда спрятаться. Она очень боялась матери, у которой был вспыльчивый характер и хлесткая рука.
Когда Настя пришла с работы и увидела в печке перевернутый котел, она позеленела от злости и, вытащив из веника прут, бросилась искать дочку. Заглянула под кровать, слазила в подпол, на чердак, обшарила все углы в сенях, во дворе и, не найдя, пообещала расправиться с ней, как только явится домой.
Начало смеркаться. Прибежала с фермы Рая, вскоре пришел с работы и отец. Пора было ужинать. Лида не являлась. Настя забеспокоилась. Уже совсем стемнело, когда Луковы отправились искать дочку. Поиски были долгими и шумными: вся деревня поднялась на ноги. Настя, обезумев, носилась по улице, истошным голосом вызывала Лиду. Она вначале грозилась запороть ее до смерти, потом начала умолять и клясться, что ей ничего не будет, а потом заревела на всю деревню дурным голосом.
Была глубокая ночь, когда Луковы вернулись домой ни с чем. Настя неутешно плакала. Молчаливый Иван грубо прикрикнул на нее и приказал собирать ужин. Настя, глотая слезы, накрыла стол и пошла будить Анастаса. Откинув одеяло, она радостно заголосила.
– Ах ты, негодная овца! Что же ты со мной делаешь?!
Под боком Анастаса, свернувшись, безмятежно посапывала Лида.
Так между старым и малой завязалась дружба. Лида отца не боялась. У него хоть на голове пляши, слова не скажет. Зато матери под горячую руку не попадайся. И Анастас явился для нее надежной защитой. Когда после очередной проказы Лида пряталась за спину Анастаса, Настя ее не трогала, а только грозила:
– Ну, погоди, выпорю, так выпорю – живого места не оставлю.
Прошла неделя. Анастас не выходил из дому. Почти все время лежал в своем углу, уставясь в потолок, вытянув поверх одеяла длинные вялые руки… И вдруг в то утро пропал…
Лидочка разыскала старика в саду и привела домой. Настя резко отчитала Анастаса:
– Ты куда ушел без cпpoca, а? Кто тебе такую волю дал? А?
– Как куда? Гулять, – невозмутимо ответил Анастас.
– Какой гулена нашелся! Ты посмотри только на себя. Срам. А рубаха‑то, рубаха! Словно ее корова жевала. Лида, достань‑ка из комода батькину красную рубаху.
Напяливая на Анастаса рубаху, Настя продолжала пилить старика:
– И зачем я навязала тебя на свою шею? Потому что дура, вот зачем. Ты думаешь, велика мне радость– твои двадцать рублей? Да разве это деньги? Тьфу!.. Я сама на ферме много больше выгоняю.
– Мамка, хватит ругаться, – укоризненно протянула Лида.
– Я не ругаюсь, правду говорю. А правду никому не побоюсь в глаза сказать, – отрезала Настя и критически осмотрела наряд Анастаса. – Не очень‑то чтоб очень. Ну да не на свадьбу… Разве что воротник сузить.
В широкой Ивановой рубахе Анастас утонул. Торчала лишь круглая, как клубок шерсти, голова с маленьким скомканным лицом. Настя подшила воротник, застегнула пуговицы и, запрятав подол рубахи старику в штаны, погрозила пальцем:
– Взяла я тебя из жалости. А коли так – соблюдай порядок… дисциплину. А будешь нарушать мою дисциплину, так я быстро распоряжусь – в багаж и на станцию. Пусть с тобой в городе культурные нянчатся, а у меня, запомни, не богадельня.
Анастас слушал, улыбался, и трудно было понять, чему он радовался. Тому, что его приютили из жалости, или тому, что на нем новая красная рубаха, которая старику очень нравилась.
На другой день с утра он опять околачивал палкой дощатые ставни. На третий день – тоже. И все чаще и подолгу пропадал в саду. К нему возвращалась жажда деятельности. Он вдруг принимался окапывать давно одичавший куст крыжовника и работал до тех пор, пока его взгляд случайно не останавливался на куче дров. Он бросал лопату и шел укладывать в поленницу дрова. Но и это дело быстро забывал и начинал заделывать дупло старой липы. Липа была ровесница Анастасу и готовилась при первом сильном ветре свалиться. Сердцевина у нее сгнила, и ствол при ударе гудел, как труба. Эта работа тоже скоро останавливалась из‑за консервной банки, которая случайно попадала старику под ноги. Анастас поднимал банку, вытряхивал из нее мусор и радовался как ребенок:
– Эх, банка хороша! Как раз для червяков на рыбалку.
В нем пробуждалась хозяйственная жилка, и хотя занятия старика были наивны и бесполезны, в них проглядывали проблески сознания. И медленно возвращалась память. Луковы ни в чем не ограничивали старика и предоставили ему полную свободу. Они, по‑видимому, считали, что чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало, хотя потом и раскаивались.
Старая полудикая груша, родившая мелкие, как орех, и страшно кислые плоды, наполовину высохла. Анастас решил ее малость окультурить. По лестнице с ножовкой в руках он влез на грушу и энергично принялся спиливать отмершие сучья. Старику помогала Лидочка: она подбирала сучки и складывала их в кучу. Груша была начисто обрита, оставался один небольшой сучок. Анастас, бросив на землю ножовку, потянулся к сучку и, потеряв равновесие, опрокинулся с лестницей. Когда Лидочка подбежала к нему, Анастас лежал на спине.
Иван Луков перебирал пол в колхозной бане, когда прибежала посиневшая от страха Лидочка и, уткнувшись в колени отца, заголосила:
– Дедка Анастас разбился!
Невозмутимый Иван только крякнул и, поставив дочку на ноги, корявой, как дерюга, ладонью вытер ее мокрое лицо.
Когда Иван распахнул калитку в сад, Анастас сидел, привалившись спиной к стволу груши. Иван подошел к нему и долго в упор разглядывал старика. Анастас смотрел на Лукова, и в глазах его, обычно тусклых и пустых, стояла безысходная тоска.
Иван опустился на колени, вытащил коробку с махоркой, скрутил толстую, как сигара, цигарку, глубоко затянулся и, выдохнув дым в лицо Анастаса, спросил:
– Мостолыги‑то целы?
– Кажись, целы, – пробормотал Анастас.
Прошло добрых пять минут, пока Иван накурился; он раздавил о каблук окурок и наконец, собравшись с мыслями, сказал:
– Проверься хорошенько. Если что, так враз машину и в больницу наладим.
– Проверялся… ничего. Только вот в плече да… в затылке гудёт.
– Дюже гудёт?
Анастас болезненно сморщился:
– Не так чтоб дюже, а гудёт.
– Тогда ничего. Погудёт и бросит, – заверил Иван, одной рукой подхватил под мышку лестницу, другой – Анастаса.
Старик хоть и медленно, но твердо переставлял ноги. Проходя мимо дома со слепыми окнами и тяжелым замком на дверях, Анастас мельком взглянул на него и, растягивая слова, спросил:
– У тебя живу‑то, что ль?
– Ага, – ответил Иван.
– Так‑так… – Анастас остановился, потер лоб, потом затылок. – Это, значит, так Андрей распорядился?
Иван задумался; осторожно опустил Анастаса на землю, сел рядом.
– Она.
– Так‑так… Выходит, что она всему голова.
– Голова баба. Крепкая голова.
Иван Луков никогда ничему не удивлялся и ни о чем не сокрушался, на жизнь смотрел просто и практично. Он был от природы грубоват. Но грубость его не перерастала в пошлость и не была оскорбительна. Она служила ширмой, за которой Луков скрывал свою простоватость и безволие. Настя еще девкой раскусила характер Ивана и женила его на себе. Сразу же после свадьбы он попал под каблук горячей и упрямой жены. Настя командовала мужем как хотела, а он, хотя и ворчливо и нехотя, во всем подчинялся. Дочери тоже учились у матери командовать отцом, хотя и любили его больше, чем Настю.
Иван решил, что уж если Анастас в таком возрасте упал с дерева и не рассыпался, значит, старик крепкий и выживет без врачей. Настя же решила по‑своему и наутро прогнала Ивана в больницу за доктором.
Доктор выслушал, выстукал Анастаса, сказал что‑то непонятное и уехал, предупредив, что если старику будет хуже, немедленно везти в больницу.
Анастасу не было ни лучше, ни хуже. Теперь он находился в полном рассудке, но говорил мало и с передышками. Кашлять старику было трудно, и он только кряхтел, слабо и жалобно. Настя уговаривала старика сообщить о болезни сыну. А когда он наотрез отказался, она сама украдкой отослала в город письмо.
Ответ пришел скоро. Зинаида Петровна посылала Луковым тысячу теплых приветов, униженно просила приглядеть за домом и беречь сад. О старике она вспомнила в конце письма, пообещав, что если ему будет совсем плохо, то Андрей обязательно приедет. Настя расценила ответ так, что старик им вовсе не нужен и если они и приедут, то разве что на похороны. Глубоко задетая за живое, Настя стремительно прошла за печку к Анастасу, но, увидев торчащую из‑под одеяла голову, обросшую белыми мягкими волосами, круглые грустные глаза, бессильные тонкие руки, смогла выдавить одно только слово: «Дедушка…» Злость мгновенно остыла. Настя подоткнула под бока Анастасу одеяло и, смяв в кулаке письмо, тихо вышла из дому.
Анастас старался болеть как можно тише. Он с горькой обидой сознавал, что уж если стал в тягость родному сыну, то каким же неприятным, ненужным грузом он лег на плечи чужих людей, бескорыстно приютивших его, никудышного старика. Анастас, давно потерявший веру в Бога, теперь горячо, до слез умолял Его вернуть ему здоровье. И оно медленно, нехотя возвращалось к старику.
Когда Иван с Настей уходили на работу, а девочки в школу, Анастас с трудом и оханьем сползал с койки, добирался до приемника, включал его и, подвинув стул к окну, садился, облокотясь на подоконник. И потому, что слух жадно ловил голоса приемника; и потому, что, сидя в этой теплой, насквозь пропахшей ржаным хлебом и кислыми щами избе, он явственно ощущал, как разгуливает ветерок на улице; и потому, что чуть теплое солнце все еще золотило пожухлую стерню полей, а под окнами куст сирени с темно‑зелеными листьями все еще нежился, перед тем как его хватит осенний морозец, – старик сознавал, что ему тоже очень хочется жить, и чувствовал, что он обязательно будет жить и что силы вот‑вот вернутся к нему.
Первой приходила из школы Лидочка. И сразу, с порога, начинала выкладывать Анастасу последние новости.
– Дедка, ты знаешь, на крыше клуба ставят антенну. Ужасть какую высокую, даже макушки не видно!.. – захлебываясь от радости, кричала Лида.
– А зачем она, эта антенна? – интересовался Анастас.
– Для телевизора. В клуб телевизор новый привезли, и говорят, очень дорогой. Мы с тобой будем, дедушка, ходить на телевизор. Правда, хорошо, когда есть телевизор?
– На что ж еще лучше, – соглашался Анастас. Лида, не дав деду поговорить о телевизоре, сообщала очередную, не менее важную новость:
– Степку из школы выгнали. Так и надо ему! Взял, дурак, оборвал с кустов перец и давай девчонок по губам мазать; меня тоже два раза мазнул. Ужасть как жгло.
– Пороть стервеца надо за такие дела.
– Теперь пороть, дедушка, запрещено.
– А что же с ним делать?
– Воспитывать, воспитывать! – хлопая в ладоши, кричала, припрыгивая, Лидочка. – А нашу Райку в газете пропечатали. Вот потеха: учится хуже всех, а ее в газету.
– Не может быть такого, – сомневался Анастас.
– Зато она хорошо работает на ферме. А теперь производственная учеба – выше школьной… вот! – пояснила Лида. – А я все равно не пойду на ферму… хоть убей.
– А куда же ты пойдешь? – спрашивал Анастас.
Лидочка, подпирая кулачком щеку, задумчиво глядела в потолок.
– Я еще сама точно не решила. Не знаю, что лучше. Или в детском саду ребятишек нянчить, или яблоки караулить. – И, спохватившись, решительно заявляла: – Ты, дед, сиди тихо и не мешай мне уроки делать.
Она вытряхивала из сумки на стол книжки с тетрадками и вместе с ними недоеденный кусок пирога, а потом взбиралась с ногами на стул, наваливалась грудью на край стола и, высунув язычок, пыхтя, выводила острые, как частокол, буквы. Стол был высок для Лиды. На нем ели, шили, гладили и долгими зимними вечерами играли в карты. Анастас думал: вот как поправится, смастерит для Лидочки удобный столик.
Вечером после ужина Анастас шел в свой угол, валился на жесткий матрац и, заложив руки за голову, шумно вздыхал. Иван подвигал к койке табурет, садился и собирался с мыслями, чтобы завести с Анастасом умный, дельный разговор. Но мысли в его голове ворочались тяжело, неуклюже, как жернова. И он никак не мог придумать, с чего же начать. Анастас первым начинал нужный разговор, над которым так мучительно думал Луков:
– Строиться тебе надо, Иван Нилыч.
Иван, сделав последнюю глубокую затяжку, выдыхал вместе с дымком:
– И то надо. Лес‑то у меня давно заготовлен.
– Хороший лес?
– Ничего лес‑то. Ладный лес‑то. На избу с кухней.
– Плотников будешь нанимать аль сам?
– И сам, и плотников. – И после долгого молчания добавлял: – А тебя, Анастас Захарыч, буду просить. Уважь, сосед, пусти в свой дом пожить, пока строюсь.
– Эва какой разговор. Да хоть завтра перебирайся и живи, – обрадованно говорил Анастас.
Луков удовлетворенно крякал и сворачивал толстую, с оглоблю, цигарку. Анастас улыбался и, хитро подмигивая, спрашивал:
– Деньжат‑то небось припас на стройку?
– Ничего, хватит. В этом году мы неплохо вкалывали с Настюхой.
– Сколько же на трудодень‑то пришлось? – любопытствовал Анастас.
– Ох‑ха‑ха! – раскачиваясь, хохотал Иван. – Отстал ты, Захарыч. Теперь у нас как на производстве: поработал – и хрустики на бочку. Денежная оплата. Настя, подай‑ка мне расценку, – приказывал Иван.
Листая толстыми, неуклюжими пальцами тоненькую книжицу расценок колхозных работ, Луков, широко улыбаясь, пояснил:
– Вот тут, как в стекло, смотришь и видишь, за что вкалываешь. Полюбопытствуй, Захарыч!
Анастас углублялся в изучение книжицы, поминутно вставляя свои соображения:
– Плотницкие работы занижены. А вот заработки на ферме высокие.
– Малость высоки, – соглашался Иван.
Эти слова, словно иглы, впивались в сердце хозяйки.
– Ах ты, чурбан немытый, – начинала она с низких клокочущих нот. – А ты поди сам да поработай на ферме. Небось перекуры по часу строить не будешь. – Голос у Насти поднимался, наливался звоном. – Расценки на ферме высокие?! Позавидовали, черти полосатые! А на других работах какие расценки? Туда вы не смотрите! С жита галок гонять – три рубля в день! А кого на эту работу назначили? Последнего лодыря Мишку Силакова. Да моя Лидка с этой работой справится. А он, здоровенный мужик, сидит под кустом и в чистое небо плюет. В день раз плюнет – три рубля в кармане. Разве же это не срамота?! Ты слыхал, чтоб хоть раз Мишка стрельнул? И не стрельнет, потому что этот паразит копейки щербатой на порох не истратит. А ему три рубля положи! За что?.. За что, я вас спрашиваю?! – кричала Настя, и голос у нее свистел фистулой.
– Ты чего орешь‑то на нас? Поди в правление и ори, – равнодушно откликался Иван.
– И пойду, и скажу! Все скажу. Я их, мазуриков, выведу на чистую водицу! – надрывно орала Настя.
Язык у Насти был острый, злой, беспощадный. Ее память хранила неистощимый запас ругательств, изумительно метких и язвительных. И она не переводя дыхания сыпала их и на лодыря Мишку Силакова, и на председателя, и на все правление, и на невозмутимого мужа, и на ни в чем не повинного Анастаса.
Старик слушал ее, закрыв глаза, и удивлялся, с чего это баба разошлась. Иван давно уже не слушал жену: он размышлял, о чем бы ему еще поговорить с Анастасом. Настя, видя, что ее гнев все равно что гроза в пустом поле, схватила полотенце и начала обхлестывать мужа, приговаривая:
– Это тебе за высокие расценки. Не сбивай людей с панталыку.
Иван изловчился, перехватил руку Насти и прохрипел:
– Ты чего это, а? Смотри! А то как вертану – кишки вокруг хребтины смотаются.
Настя, уловив в глазах мужа бычью ярость, стихла. И Луков снова завел разговор с Анастасом:
– Захарыч, ты слыхал – нашего председателя сильно хвалили в газете. – И, усмехнувшись, покачал головой. – Вот чудеса!
– За что же?
– За хорошее руководство.
Анастас смеется:
– Молодец наш председатель.
– Голова председатель, хитрая голова.
Они опять надолго замолкают. Иван успевает за это время обдумать очередной умный вопрос.
– А вот, – начинает Анастас, – ты говоришь, хитер наш председатель. Это верно, хитер. Да не больно умен.
Иван пристально смотрит на Анастаса и скребет небритый подбородок:
– Это как же так понять, Захарыч?
– По деньгам ходит и не видит этих денег… Ты вот слушай, что я тебе скажу. Важная думка застряла в моей голове. Если мне не доведется ее поведать народу, так ты ее поведай. Потому как скрывать ее дальше нельзя. – Старик вздохнул и задумался. – А я ее скрывал от народа сорок лет… А зачем? Сам теперь не знаю… Наверное, от глупости да от жадности… Подло скрывать добро от народа. Это я только сейчас понял. Да слишком поздно.
– Конечно, нельзя скрывать, – поспешно соглашается Иван, хотя не понимает, о каких это таинственных деньгах толкует старик, по которым председатель ходит и не видит.
Анастас приподнимает с подушки голову и говорит полушепотом:
– А деньги‑то, сосед, лежат у реки, на заливном лугу.
Иван, раскрыв рот, очумело смотрит на Анастаса:
– Клад?
– Богатый клад… Ты знаешь три низинные котловины? Те, в которых вода до середины лета держится, а в мокрый год и совсем не высыхает?
– Да ты, никак, о лягушатниках толкуешь? – изумляется Иван.
– О них. А какие там деньжищи зарыты! Только надо уметь их взять.
Луков ухмыляется и качает головой.
– Да ты не тряси своей глупой башкой, а подумай, – вспыхивает Анастас. – Если эти котловины очистить, углубить да соединить с рекой, то что получится? Проточные пруды. Уразумел?
Иван пожимает плечами:
– А на что они, пруды‑то? Лягушек разводить?
– Не лягушек, а карпа зеркального. Слыхал о такой рыбе?
– Слыхал, а есть не приходилось. Говорят, сладкая рыба.
Уронив голову на подушку, Анастас размышляет:
– Выгодное это дело для колхоза – рыбоводство. Денежное…
– Оно, конечно, может, и выгодное, да трудное, – возражает Луков.
– А без труда не вытащишь рыбку из пруда, – веско замечает Анастас.
Утомленный разговором, старик закрывает глаза и поворачивается к Ивану спиной. Луков включает приемник и слушает «Последние известия».
Колхозники ложатся спать рано. Еще нет и одиннадцати. Один за другим, как по команде, слепнут дома. За окнами глухая, с непроглядным, низким осенним небом ночь. Ветер раскачивает на столбах электрические фонари. Тускло‑желтые пятна света всю ночь до утра ползают по маслянистой жирной грязи.
Прослушав «Последние известия», Иван выключает приемник и ложится спать. И через минуту густой с переливами храп, словно грохот телеги, раскатывается по тесной избе Луковых. Он не дает уснуть Анастасу, мешает думать. А думы – то до нелепости странные, то ясные и мудрые – всю ночь беспокоят Анастаса. Внезапно его озаряет яркий свет: всплывают милые сердцу картины детства и удалой юности. И вдруг свет погаснет, и откуда‑то из темноты выползает гнетущая мысль: «А жизнь‑то прожита. А чего ты добился, Анастас? Ничего». Была семья и не стало ее. Была Степанида, добрая, безропотная жена. Она тайком от него со слезами на глазах просила у Бога смерти мужа. И не потому, что она не любила его, нет. Степанида очень любила Анастаса, страдала и мучилась сознанием того, что будет с ее душевнобольным мужем, когда она умрет. Кому он такой нужен? На сына Степанида не надеялась. Она и любила Андрея, и презирала за то, что он унаследовал ее, а не отцовский характер. Его мягкость и покорность пугали Степаниду.
Предчувствие матери подтвердилось. Сын бросил отца. Отца из жалости подобрали чужие люди. Боль и обида породили в Анастасе злобу к собственному сыну и великую благодарность к соседям Луковым.
«И с какой стати им было связываться со мной, больным стариком?» – спрашивал себя Анастас.
Живя рядом, крыша в крышу, он ни разу не сказал Луковым теплого слова; больше того – из‑за какого‑то непонятного теперь самолюбия презирал их. Ивана он считал дубоголовым ленивым мужиком, Настю – вздорной брехливой бабой. «И вот поди же, приютили как родного, без упрека, без косого взгляда. За что? Совсем ни за что», – думал и удивлялся Анастас. Правда, иногда брюзжит и ругается Настасья, но ведь ругань‑то идет не от сердца, а от несносного характера. Ругает она всех: и колхоз, и председателя, и зоотехника, мужа, дочерей и заодно Анастаса. Работает много и жадно. Улыбается редко. Зато улыбка, мягкая и лучистая, неузнаваемо преображает ее некрасивое лицо.
Глубокое чувство уважения к людям переполняет Анастаса. Он думает и о том, чем может быть полезен колхозу, который не бросил его на произвол судьбы и назначил пожизненную пенсию. И не случайно в голове старика родилась мысль о рыбоводстве, которую так и не понял бестолковый Иван Луков.
Анастасова думка не была новой. Она была подсказана ему еще отцом – скуповатым расчетливым крестьянином. Анастас тщательно скрывал ее от всех, боялся, как бы кто другой не перехватил. Расстаться Анастасу с этой мечтой было так же тяжело, как трудно было расставаться с собственной землей. Это была жадность глупая, непонятная, свойственная крестьянину‑единоличнику.
Анастасу стало стыдно, словно его, старика, поймали за руку, уличили в подлости, в мелком мошенничестве. Зачем он скрывал? От кого он скрывал? От людей, которые в трудный час подали ему руку помощи.
Теперь старик думал о том, как он станет на ноги, придет к председателю и выложит свою сокровенную мечту. И если председатель откажет, Анастас все равно будет бороться за нее. Как? Это уже не имело значения. Важно то, что теперь мечта дойдет до народа и народ подхватит ее. Так думал Анастас, и думал долго, упорно, пока не начинало ломить голову.
Под утро старик забывался коротким чутким сном.
Выздоровление подвигалось медленно и затянулось до глубокой осени.
В то утро день начался, как и все предыдущие, с завтрака. Но в поведении Анастаса было что‑то новое и странное. Он бодро встал, наскоро умылся и в ожидании завтрака суетливо расхаживал, нервно потирая руки. Когда сели за стол, Анастас с жадностью набросился на подогретый вчерашний суп и хлебал его, обжигаясь.
– Куда это ты, дед, торопишься? – ехидно спросила Настя.
– Дела, Настенька, дела, – серьезно ответил Анастас.
Настя, решив, что голова старика опять начала сдавать, горько усмехнулась:
– Какие же это у тебя дела завелись?
– Многие и разные, Настенька. Первым‑наперво надо Степаниде могилку поправить. Ты бы мне, Иван Нилыч, топорик подобрал.
Иван пристально посмотрел в глаза Анастасу и кивнул головой:
– Подберу.
– Я тебе подберу! – закричала Настя. – Не видишь разве, что старик опять не в своей тарелке.
Анастас посмотрел на Настю и низко опустил голову:
– Это вы совсем зря и напрасно, Анастасия Павловна. – И опять обратился к Ивану: – А топорик‑то мне подбери, Нилыч.
Переубедить Настю в чем‑либо было невозможно. Болезненно самолюбивая, она не терпела возражений. Иван в таких случаях во всем с ней соглашался, а делал так, как ему надо было. Если Настя доказывала, что сперва надо починить забор, а потом крышу, муж охотно кивал головой, а сам брал лестницу и взбирался на крышу – штопать дыры. А Настя кричала на всю деревню и грозила кулаком:
– Скатись, черт, скатись! Переломай себе ребра. Ты думаешь – в больницу повезу? И не думай, и не мечтай!
Настя видела, что Анастас «в своей тарелке», а все‑таки решила настоять на своем и принялась горячо доказывать, что после болезни необходим покой и здоровый отдых. Но Анастас на все доводы Насти отвечал невозмутимым молчанием. И Настя прибегла к последней угрозе:
– Иди, иди. Но если опять свалишься, пальцем не пошевелю! – и для убедительности постучала по столу кулаком.
Дул упругий октябрьский ветер, срывая с деревьев блекло‑желтые последние листья, сгоняя жидкие белесые облака в грязно‑серые кучи. Временами проглядывало солнце, и по бурым промокшим полям шныряли густые тени. Но ветер быстро, словно брезентом, затягивал небо тучами, и опять моросил дождь.
На высоком бугре сиротливо мокло под дождем кладбище. С голых ветвей срывались крупные капли дождя и с глухим шлепаньем падали на пожухлую листву. От этого казалось, что во всех углах кладбища кто‑то шепчется и тихо вздыхает.
Могила Степаниды – бесформенная куча песка и глины – осела. По краям на толстых ножках торчали белые одуванчики. Анастас нагнулся, сорвал один и понюхал, потом растер цветок пальцами и опять понюхал. Одуванчик, как и все вокруг, пах осенью.
На елке в густой хвое завозился клест, на голову Анастаса посыпалась шелуха. Анастас погрозил ему пальцем, глубоко вздохнул, надел шапку.
Придя с кладбища, он взялся мастерить крест Степаниде. И весь день дотемна строгал сосновые брусья. Небывалая усталость свалила старика с ног. Он едва дотащился до кровати и мгновенно заснул.
– Вот как наработался, родименький, – заметила Настя и из жалости не стала будить Анастаса к ужину.
Потекли дни, полные утомительного и непосильного для старика труда. Анастас работал лихорадочно, на последнем пределе. Он починил развалившееся крыльцо, перебрал заново вокруг дома ограду, для Лидочки сделал столик и преподнес Насте великолепную ступку, выдолбленную из сухого березового кряжа.
Работа не принесла Анастасу ни утешения, ни здоровья. Старик осунулся и слабел с каждым днем. Он весь как бы обвис. Щеки глубоко ввалились, зеленоватые концы усов опустились ниже подбородка, из орбит выпирали блекло‑синие глаза. Не работа, а тоска съедала Анастаса. Стремясь заглушить тоску, старик доводил себя до изнеможения. Настя запретила Анастасу что‑либо делать. Но это не привело к лучшему.
Анастас находился в постоянном страхе за будущий день. Он чувствовал, что припадок повторится и что он будет очень опасным, а может быть, и роковым. И старик ждал его с каким‑то животным страхом. Мозг у него день ото дня пух, размягчался, туманился. Теперь ему не хотелось принимать пищи. Но он ел, и ел много, потому как знал, что надо есть, и надеялся, что еда поможет ему. Настя с тревогой наблюдала, как тает старик. А таял он на глазах, словно воск. Резко выступили костлявые скулы, нос заострился, вытянулся, сник, как клюв у больной птицы, сухая челюсть отвисла и с трудом закрывала черный рот.
Анастас почти не шутил и не улыбался, ему не хотелось и разговаривать. С утра до сумерек просиживал у окна, угрюмо разглядывая серое тяжелое небо, осклизлый забор, раскисшие капустные гряды с белыми кочерыжками, голый заплаканный куст сирени, а под ним нахохлившихся кур с мокрыми обвисшими хвостами. Беспрерывно сыпал и сыпал мелкий липкий дождь. И день с утра походил на вечер.
В то утро Анастас, как обычно, встал рано и долго жмурился от яркого солнца. Он подсел к окну и пристально смотрел на длинное, белесое, как гусиное перо, облако. Облако медленно сползло за лес и наконец совсем исчезло. И куда ни глянь, резала глаза чистая и холодная синь неба.
Анастас позавтракал излишне плотно. Без аппетита съел с картошкой большой жирный кусок говядины, запил его молоком и, почувствовав неимоверную слабость, прилег отдохнуть. Хозяева давно ушли на работу, дети в школу. А старик все еще лежал, пережидая тупую боль в животе. Когда она стихла, Анастас поднялся, старательно вымылся с мылом, подстриг портняжными ножницами бороду. Пристально разглядывая себя в зеркале, он горестно покачал головой и прошептал:
– Кажись, скоро конец.
Потом вытащил из‑под койки сундучок, не торопясь любовно перекладывал с места на место свои наряды. Анастас остановился на новой, еще ни разу не надеванной сатиновой черной косоворотке с белыми пуговицами. Он легонько встряхнул ее и, подойдя к зеркалу, примерил. Косоворотка повисла на нем, как на палке. Ворот был непомерно широк, рукава болтались.
– Ну как есть пугало огородное, – усмехнулся старик, подвернул рукава и туго заколол булавкой ворот.
Надев поверх рубахи старенький потертый жилет, он улыбнулся. Жилет обтянул Анастаса, и вместо квадрата на ножках он стал походить на веретено. Наряд дополнила шляпа с круто загнутыми полями.
А потом Анастас мучительно натягивал на ноги измятые хромовые сапоги с подковками и бесчисленным количеством гвоздей на подметках. Накинув на плечи синий плащ – подарок Андрея, Анастас вышел из дому и степенно, старательно обходя лужи, зашагал по не просохшей после дождя дороге. До центральной усадьбы колхоза его подвез шофер в кабине самосвала.
Ляды – большое село, накрест пересеченное шоссейной и железной дорогами, – грохотало и суетилось. Беспрерывно сновали грузовики, лязгая, проползали длинные составы товарных поездов. И люди все время куда‑то торопились, словно тысячу дел переделали и еще столько же спешили сделать.
Суета, шум, лязг угнетали Анастаса. Он здесь не был давно – года два или три, точно не помнит. Анастас и раньше не любил это село за суету и безалаберность. А за это время оно изменилось до неузнаваемости.
Село перестраивалось. Улицы были перерыты, завалены досками, грудами кирпича. Рядом с маленькими бревенчатыми почерневшими домиками стояли высокие, длинные и нелепые для села дома. Глядя на них, Анастас размышлял: «Зачем все это? Зачем человеку к небу лазать, когда еще на земле так пусто?»
Правление колхоза разместилось в новом двухэтажном кирпичном доме. В приемной председателя было тесно от просителей. Анастас занял очередь и стал терпеливо дожидаться. Но очередь подвигалась утомительно медленно, и терпение Анастаса стало убывать. Подкралось подозрение, что сегодня можно и не попасть на прием. А попасть надо было только сегодня. Завтра уже будет поздно, и, словно в подтверждение его опасений, за дверью кабинета раздался резкий звонок телефона и сочный акающий голос председателя:
– Да ну?.. Вот тебе на‑а‑а‑а!.. Еду… Сейчас, немедленно.
Из кабинета в коротком дорожном плаще стремительно вышел председатель. Это был полный, рыхлый, как саратовский калач, мужчина. Анастас шагнул ему навстречу, загородил проход и низко поклонился:
– Роман Евсеич, не откажи…
Роман Евсеич был очень самолюбивый и обидчивый председатель; ему казалось, что все не понимают его и недостаточно уважают. Когда Анастас загородил дорогу председателю, Роман Евсеич опешил и не знал, что делать. Его рыхлое лицо вначале вытянулось, а потом смущенно заулыбалось:
– Это совсем ни к чему, папаша. Совершенно ни к чему…
– Дело у меня до тебя, Роман Евсеич. Очень серьезное дело. – Голос у старика задрожал, и он почти со слезами на глазах добавил: – Роман Евсеич, голубчик, не откажи!
На лице Анастаса было столько надежды, мольбы и страха, что председатель как‑то неестественно крякнул и, взяв под руку, повел Анастаса в кабинет.
Роман Евсеич терпеливо и внимательно слушал путаный рассказ Анастаса о своей жизни. И ему стало очень жаль этого кроткого обиженного человека, который всю жизнь, как муравей, таскал и копил для семьи, а на старости лет доживает свой век в чужом доме. И вот теперь просит, пока в здравом рассудке, отписать свой домик колхознику Ивану Лукову, который пригрел его.
– Да ты никак умирать собрался? – спросил Роман Евсеич.
Вопрос был нелепый и ненужный. Роман Евсеич спохватился и, чтобы скрыть смущение, отвернулся к окну и стал смотреть на улицу.
– Готовлюсь, Роман Евсеич, – с легкой серьезностью ответил Анастас.
Роман Евсеич усмехнулся, покачал головой и задал вопрос глупее первого:
– А не рановато?
Анастас пристально посмотрел на председателя, вздохнул и опустил голову.
– Значит, сына думаешь лишить наследства?
– Я так полагаю, Роман Евсеич, теперь говорить о наследстве как‑то неловко. Устарел этот обычай‑то, не нужен он: пo нынешним временам. Если все у нас общее, то и после смерти все должно остаться обществу.
– Правильно, отец, очень правильно… Институт наследства – единственный пережиток, узаконенный государством… – авторитетно заявил Роман Евсеич.
Анастас махнул рукой:
– Я не про себя говорю. Какое у меня наследство. Один дом, и тот кое‑какой. Видно, и Андрейка‑то мой не очень в нем нуждается.
– Значит, дом решил завещать Луковым?
– А если возьмет колхоз – с радостью отдам, Роман Евсеич.
– Во как! Это хорошо, даже замечательно. – Председатель пристально посмотрел на Анастаса и задумался, а потом вскинул голову, весело улыбнулся и хлопнул по столу ладонью: – Решим так. Пока можется, живи в нем сам, Анастас Захарыч. А если хочешь завещание оставить, то пиши на имя Ивана Лукова. Это все равно что колхозу… Я позвоню Евсюкову. Он тебе быстро состряпает эту бумаженцию.
Правление колхоза и сельсовет находились в одном доме. Трудно было понять, кто кому подчиняется – колхоз сельсовету или наоборот. Вообще‑то по закону колхоз должен подчиняться сельсовету. Но по тому, как Роман Евсеич разговаривал по телефону с председателем сельсовета, Анастас понял, что руководителя местной власти Роман Евсеич крепко зажал и спуску ему не дает.
– Слушай, Евсюков, – приказывал Роман Евсеич, – завещание оформи, и безо всяких «но» и «да»… А на законных наследников начхать!.. Судить надо таких наследников: полуживого старика бросили на произвол судьбы. Ты смотри мне, старика не мытарь. Выдай ему эту завещательную, и баста! Понял, Евсюков? Тогда действуй…
Роман Евсеич посмотрел на часы, крякнул и сокрушенно покачал головой. Анастас поспешно встал и вплотную подошел к столу:
– Прости, Роман Евсеич, не осуди. Думку хотел одну поведать.
Роман Евсеич поморщился:
– Ну что ж, валяй…
И Анастас торопливо и сбивчиво изложил свою заветную мечту о колхозном рыбоводстве. Роман Евсеич слушал его с нетерпением, то и дело поглядывал на часы, назвал Анастаса «молодцом», пообещал обязательно подумать над его «проектом», пожал старику руку и, схватив портфель, выскочил из кабинета…
Местная власть расположилась в двух небольших комнатах. В одной сидел секретарь, в другой – председатель Евсюков.
Секретарь – девушка миловидная, опрятная – одним пальцем отстукивала на машинке протокол последней сессии. Евсюков сидел за массивным письменным столом, морщил лоб и кусал ногти: он о чем‑то напряженно думал. Перед ним лежал лист бумаги, на котором четкими круглыми буквами было выведено: «Наши итоги». После долгих мучительных раздумий Евсюков взлохматил густые рыжие волосы, бросил перо, потер руки и весело посмотрел на Анастаса, который скромно сидел на краешке стула и не спускал глаз с председателя.
– Так… Значит, вы и есть тот самый Засухин? – спросил Евсюков.
Анастас встал и поклонился:
– Так точно, он самый… то есть я – Анастас Засухин из Дальних Выселков.
– Ага! Прекрасно! – воскликнул Евсюков, опять взъерошил волосы и потер руки. – Очень хорошо, товарищ Засухин! – Он прошелся по тесному кабинету, посмотрел в окно и опять сел на свое председательское место. – Тэк‑с, вы по поводу завещания?
– Ну да, завещания, товарищ председатель, – поспешно заверил Анастас.
– Ясно. – Евсюков тряхнул головой и подмигнул Анастасу. – А проектик вы подготовили, товарищ Засухин?
Анастас, недоумевая, пожал плечами:
– То есть какой проектик? Что‑то мне невдомек, товарищ председатель.
– Проект завещания… – Евсюков на минуту задумался, а потом довольно‑таки толково пояснил: – Обыкновенное завещание, написанное собственной рукой. Вы, конечно, не написали?
– Нет, не написал, – искренне сознался Анастас.
– Ну и прекрасно! – воскликнул Евсюков. – Сейчас мы его быстренько сочиним.
Евсюков достал из ящика стола стопку бумаги, очистил перо, поскреб затылок, сказал: «Тэк‑с, начнем, пожалуй», – и перо забегало по бумаге.
– «Я, Анастас Захарович Засухин, колхозник колхоза „Зеленые холмы“, будучи в твердой памяти и здравом рассудке…» – писал и говорил Евсюков, и Анастас удовлетворенно поддакивал. Ему очень нравился этот молодой веселый председатель сельсовета. Евсюкову было лет тридцать семь. В его плотной приземистой фигуре бурлила энергия. Большие голубые глаза были выпучены и чуть не вылезали из орбит. Ярко‑рыжие волосы, казалось, горели. Чистое, с мягкой розоватой кожей лицо было до наивности благодушным.
Когда завещание было составлено и отстукано на машинке, Евсюков дал подписаться под ним Анастасу, потом размашисто подмахнул сам и в качестве свидетеля заставил подписаться секретаря, а потом все это скрепил гербовой печатью.
Анастас здесь же, в кабинете председателя, слегка вспорол подкладку пиджака и глубоко запрятал драгоценную бумагу.
Итак, вопрос, который так тревожил Анастаса, был разрешен как нельзя лучше. Больше делать ему здесь было нечего. Анастас решил закусить в столовой и потихоньку добираться к Дальним Выселкам.
Столовая занимала весь нижний этаж дома. Просторная, чистая, светлая, она поразила Анастаса белоснежными салфетками и необыкновенными разноцветными стульями и в то же время огорчила старика: в столовой категорически запрещалось распивать водку. А выпить Анастасу очень хотелось.
Анастас зашел в магазин, купил пол‑литра и побрел на перекресток дорог – ловить попутную машину.
Луковы нашли старика на крыльце его дома. Он бессвязно бормотал, размахивал руками и все порывался сбить с двери замок. Нашли и недопитую бутылку с куском хлеба и луковицей.
Анастас надолго потерял сознание. И помешательство, в отличие от прежних, было буйным, изнуряющим. Он не спал сутками. Суетливо ходил из угла в угол, рот его нервно дергался, а глаза горели безумным горячим блеском. Луковы насильно укладывали старика и накрепко привязывали к железной койке. Измученный старик забывался коротким, почти бездыханным сном. А среди ночи просыпался, с необыкновенной ловкостью и осторожностью снимал с себя путы и выскальзывал на улицу. Всю ночь напролет (если Луковы не спохватывались раньше) бродил вокруг своего дома. А в одну из холодных декабрьских ночей совсем исчез. Его нашли далеко от села в одном нижнем белье в копне гнилой соломы.
Анастас схватил тяжелый грипп. Высокая температура держалась полмесяца. Болезнь сопровождалась кошмарными снами, которые старик путал с действительностью. Долгое время он находился под властью странного до нелепости сновидения. Ему приснилось, будто бы кладбище перепахали трактором. Старик клялся, что он сам видел торчащие из земли ноги своей Стехи. Уговоры, убеждения, что это всего лишь дурной сон, не помогли. Иван запряг лошадь, посадил больного Анастаса в телегу и отвез на кладбище. Убедившись, что это и впрямь был страшный сон, Анастас успокоился и больше уже никогда о нем не вспоминал.
Анастас знал, что он непоправимо болен. Иногда, просыпаясь в полночь среди глубокой тишины, он чувствовал ломоту и тяжесть во всем теле. Тишина, отсутствие света и впечатлений, отдохнувший мозг только что проснувшегося человека – все это держало старика некоторое время в сознании. Но с рассветом его снова одолевали впечатления, и голова не могла справиться с ними. Анастас опять становился безумным.
День ото дня старик терял силы, слабел. Теперь он походил на рыбу, выброшенную на берег, которая то бешено колотится о камни, то вдруг замрет, лежит, бессильно вытянувшись, минуты две‑три, а потом опять начинает извиваться, биться и наконец засыпает с разинутым ртом.
Так было и с Анастасом. После буйства, беспрерывных движений старик затих. Всю зиму пролежал он в темном углу на своей жесткой койке без жалоб, без движений, без мыслей. Он жил и не жил. Казалось, что смерть и жизнь заключили между собой договор – не трогать старика.
Настя не раз писала Андрею о состоянии отца. На письма неизменно отвечала Зинаида Петровна. Она униженно благодарила Луковых за великую доброту, сердечность и аккуратно высылала деньги.
Только весной к Анастасу опять вернулись сознание и память.
В начале мая были ясные холодные дни, по ночам ударяли крепкие заморозки. Природа замерла в каком‑то блаженном оцепенении. Она чего‑то ждала, молча, терпеливо набиралась сил. Лес стоял голый, низкий, подернутый прозрачным лиловым туманом, сквозь который проглядывали поляны с жидкой водянисто‑зеленой травой и мелкими пестрыми цветами.
В серых унылых полях неустанно с утра до вечера ползали тракторы. И неугомонно день‑деньской в голых ветвях берез хлопотали белоносые грачи.
Прошла неделя, другая, рассудок не покидал Анастаса. Но голова уже не могла управлять телом. Мозг и тело существовали как бы отдельно, сами по себе. Старик лежал неподвижно, словно зажатый в тиски. Теперь он мог только думать и вспоминать. Но думать было не о чем, да и ни к чему. Вспоминать? Конечно, хорошие воспоминания приятны и отрадны. Память у него обострилась до крайности. И он еще больше напрягал мозг, почему‑то пытаясь припомнить один эпизод из раннего детства.
Что же это было такое? «Это было… было… – беззвучно шевелил губами старик, – что‑то белое, синее и красное».
И вот оно всплыло. Ослепительный зимний день. Белое – снег, синее – небо. И вдруг между синим и белым пронеслось что‑то ярко‑красное. Оно звенело и гикало.
– Ма‑ма… – залепетал, захлебываясь от радости, маленький Анастас.
– Масленица, сынок, – сказала мать и кончиком платка вытерла сыну нос. Анастасу стало больно, и он заплакал. Так приоткрылась ему страница мира, удивительно яркая, свежая, полная очарования.
И вот еще одно. Он уже человек, умеющий самостоятельно ходить и кое‑что понимать. Горошина. Обыкновенная жесткая горошина. Анастас пытается ее раскусить, но она крепкая, как камушек. Потом эта горошина неизвестно как попадает в ухо Анастасу.
Анастаса везут в больницу. Дровни на раскатистой гладкой дороге швыряет из стороны в сторону. Лошадь храпит, машет хвостом, бросает копытами в лицо снег. Вначале было весело, потом стало скучно и холодно. А лошадь все бежит и бежит, и бегут по сторонам высоченные сосны с дырявыми шапками и продрогшими корявыми стволами. И вот он в больнице. Анастаса ведут к доктору. Он длинный, тощий и весь в белом. Анастас от страха хватается за подол матери. А доктор смеется и показывает ему блестящую трубочку и обещает подарить ее насовсем, если он перестанет плакать. Как ни силился старик, так и не мог вспомнить, подарил ли ему эту трубочку доктор или обманул…
То, чего так терпеливо ждали природа и люди, наконец пришло. С вечера хлынул теплый обкладной дождь и всю ночь бешено обрабатывал крыши, косыми струями стегал по окнам, шумел и бурлил в придорожных канавах. А наутро горячее солнце захватило пол‑неба и, уставясь в разбухшую землю, стало колоть ее острыми знойными лучами, и земля задымилась. И тогда весна, отбросив робость, легко и стремительно понеслась, широко разбрасывая зеленые крылья.
В эту бурную дождливую ночь у Анастаса дважды останавливалось сердце. Это он чувствовал потому, что внезапно начинали трястись колени и судорогой сводило тело. Анастас пытался кричать и не мог. Чьи‑то невидимые руки сжимали горло и с нечеловеческой силой растягивали тело. Иван с Настей дежурили у его кровати по очереди. Под утро Анастас захрапел. Луковы решили, что это конец. Но храп быстро прошел, и старик погрузился в глубокий сон.
Проснулся он к полудню. В доме, кроме Лидочки, никого не было. Настя приказала ей доглядывать за больным Анастасом, которого, как она выразилась, «Бог прибирает, прибирает и никак не приберет». Лидочка была рада, что в школу не надо идти, и поэтому развлекалась как могла. Она пеленала котят и укладывала спать в тесный ящик стола. Кошка желтыми глазищами смотрела на Лидочку, жалобно мяукала, стучала по полу хвостом.
Проснувшись, Анастас ощутил во всем теле необыкновенную легкость, словно оно стало невесомым. Сладко кружилась голова, а перед глазами вспыхивали и гасли радужные искры.
Почувствовав, что смерть подкрадывается к нему без тех страшных мук и издевательств, которых он так ждал и опасался, Анастас лежал тихо, не шевелясь, притаив дыхание, словно боясь спугнуть ее.
Лидочка распахнула окно. В избу потек прохладный, влажный, слегка пахнущий дымком воздух. Анастас весь задрожал, сердце сдавило, и по щекам невольно покатились крупные мутные слезы.
За окном разноголосо звенела весна. Надсадно, в каком‑то блаженном упоении заливался скворец, нежно, задумчиво ворковали голуби и протяжно, словно пьяные, распевали куры.
Анастасу стало невмоготу. Неудержимо потянуло на волю, к солнцу. Немея от слабости, он сполз с койки и, держась за стены, выбрался на крыльцо. Игривый, бодрый весенний ветерок налетел на старика, пузырем надул за спиной легкую ситцевую рубаху. Анастас, как рыба, хватал ртом воздух, улыбался и плакал и говорил себе вслух твердо и решительно:
– Нет… погодь… успеешь. Вот взгляну на дом, на сад, на мир, а потом бери меня, подлая… Не жалко… Я давно готов.
Лидочка сидела на подоконнике, ощипывала краюху хлеба, а крошки кидала под окно курам. Куры жадно хватали хлеб и дрались. Это занятие так увлекло ее, что она не заметила, как дед вышел из дому. Она увидела Анастаса, пробирающегося вдоль забора. Худой, на тонких, как ходули, ногах, он стоял, широко расставив руки, и качался, словно пугало на огороде. Лидочка от изумления ахнула и, как мать, прошептала: «Царица небесная!» – потом пронзительно заголосила:
– Дедка! Куда ты?! Не ходи!
Анастас, качаясь, добрел до забора, привалившись к нему, передохнул и потом, хватаясь за шершавые колья, потащился дальше, в свой сад. Лидочка шла за дедом, всхлипывала и тянула нараспев:
– Дедушка, не ходи! Миленький, не ходи!
За одну эту ночь сад преобразился. Вдоль забора, под кустами – везде, где сыро, мягко, – засела молодая жгучая крапива. Смородину, крыжовник усыпала изумрудная кудрявая пороша. Черный, словно обугленный, вишенник выпускал крохотные, как град, бутончики. Пышная, остро пахучая, среди еще серо‑корявых яблонь, груш и сивых кустов сирени стояла белая черемуха. Ее осаждали темно‑синие мухи и полчища невесть откуда появившейся мошкары.
Старая яблоня, срубленная Анастасом в начале зимы, лежала на земле, разбросав крючковатые ветви. Она еще была жива и пыталась в последний раз раскрыть свои вялые почки. Это была ее последняя весна.
Долго стоял над ней Анастас, недоумевая: кто же мог срубить его яблоню, ровесницу и друга детства? Но думать и стоять уже не хватало сил. Ноги старика подогнулись, и он неловко присел на ствол яблони. Сидеть было очень неудобно. Но Анастас этого не чувствовал. Опять затряслись колени, и опять чьи‑то невидимые руки начали душить его и растягивать тело.
Лидочка давно забыла про Анастаса. Она носилась по саду, кричала, ловила бабочек, сбивала веткой с цветов пчел.
Когда Анастас очнулся и тусклыми свинцовыми глазами посмотрел на мир, то не мог понять, что это – сон или явь? Сердце билось неровно, замирая. Он смотрел на свой весенний сад, весь залитый солнцем, и не узнавал его. Во всем было что‑то ненастоящее, неземное. И солнце светило не так, как прошлой весной, и скворец пел странно, незнакомо, и даже пчелы жужжали совсем по‑другому. Он поднял глаза и ужаснулся. Он не увидел неба. Одно огромное жгучее солнце. И чем больше смотрел на него Анастас, тем страшнее оно накалялось, плавилось и вдруг хлынуло в глаза неудержимым золотым потоком. И сразу стало темно. Послышался отдаленный, необыкновенно чистый звон колокольчиков. Он нарастал, приближался, глох и вдруг зашумел, как первый весенний дождь. Анастасу стало так легко и отрадно, что захотелось лечь и вытянуться…
Его схоронили без слез, без речей, без поминок. Все очень торопились. Луковы торопились поскорее вынести из дому гроб; супруги Засухины – успеть к поезду. Они так и сделали – уехали в тот же день, упросив Лукова присматривать за их домом. Почему?! Завещание‑то Анастас унес с собой в подкладке своего праздничного пиджака. Может быть, он забыл про него, может быть, он все простил сыну, а может быть, в последние перед смертью дни добро и зло для него не имели никакого значения. На его окнах – темные горбатые ставни, а на дверях – изъеденный ржавчиной замок.
1962