Лев Белов 
Ыых покидает пещеру

Лев Белов
Ыых покидает пещеру

Глава первая

НО НЕ САМАЯ ВАЖНАЯ, ХОТЯ В НЕЙ И БУДУТ ДАНЫ КОЕ‑КАКИЕ СВЕДЕНИЯ, БЕЗ КОТОРЫХ ЧИТАТЕЛЮ НЕ ОБОЙТИСЬ

Бежать, во что бы то ни стало бежать! К такому решению Вовка Тутарев пришел не сразу – для этого ему понадобилось две недели.
Действительно, почему он, Вовка, который, кажется, уже имел право сам распоряжаться своей судьбой, поскольку перешел не во второй, не в третий, а в пятый класс, – почему он должен ходить на цыпочках перед вожатыми и выполнять буквально все их распоряжения и указания? И почему какая‑то Галка Сверчкова, с которой в школе‑то он даже и не разговаривал, имеет право делать ему замечания? Она, видите ли, вдолбила себе в голову, что ей ну просто необходимо взять над кем‑нибудь шефство, и своей жертвой избрала его, Тутарева!
А что такое шеф? Это человек, из‑за которого все смеются над подшефным. Шеф интересуется всем: когда Вовка встал, как вел себя на линейке, хватило ли ему компота во время обеда, чистил ли он зубы после ужина. В общем, шеф следит за каждым шагом своего подшефного.
Вовке казалось, что каждую секунду он может, невзначай обернувшись, встретиться с глазами Сверчковой. О, эти всевидящие зрачки! От них не ускользало ничто. Можно было подумать, что они обладают волшебным свойством видеть сквозь стены, палатки, стволы деревьев, шеренги пионеров, сквозь обеденные столы, пикейные одеяла, чердачные перекрытия и даже водную рябь.
Однажды Вовка нырнул с нависшей над речкой джиды в воду. Не успел он вынырнуть у другого берега Аксу, как до его ушей донеслись слова, произнесенные подозрительно знакомым голосом:
– Тутарев, кто тебе разрешил тут купаться? Ты же знаешь, что плавать позволяется только в бассейне!
– Опять шпионишь, – раздраженно проговорил Вовка, мысленно удивляясь внезапному появлению Сверчковой. – Доведешь ты меня, что я тебя поколочу!
Но девочка исчезла также неожиданно, как и появилась.
А вечером, во время линейки, Вовке влепили выговор. За что? За нарушение лагерного режима.
Если б это был единственный выговор! А то ведь таких наказаний накопилось с добрую дюжину. Речь шла уже об отправке домой. Спрашивается, что он такого сделал?
Один выговор получил только за опоздание – сорок пять минут дожидался Вовку второй отряд, собравшийся в поход за лекарственными растениями.
Другой выговор ему объявили за уклонение от дежурства по столовой.
Третий он заработал просто так, ни за что – шлепнул по спине пробегавшую мимо девчонку.
Четвертый выговор…
Но к чему эти перечисления? Ведь автор задался целью описывать приключения, а не наказания, и было бы расточительством пересчитывать все проступки Вовки Тутарева.
Можно лишь заметить, что, кроме обыкновенных выговоров, он имел неосторожность получить два выговора с предупреждением, три – с последним предупреждением и один – с самым последним предупреждением.
Дожидаться самого‑самого наипоследнего предупреждения смысла не имело. И Вовка принял твердое и окончательное решение расстаться с лагерем. Бежать, чтоб хотя бы немного пожить без утренних и вечерних линеек. Без физзарядки. Без сигналов трубы на завтрак, полдник, обед и ужин. Без тошнотворных нотаций. Без скучных игр. Без умопомрачительных сборов, посвященных уходу за ногтями. В общем, безо всего, что ограничивало бы его, Вовкину, свободу,
Ему захотелось пожить одному, делать что вздумается, вставать когда хочется, купаться где угодно. А главное – не ощущать опеки осточертевшей Галки Сверчковой. Быть уверенным, что она не следит за каждым его шагом, не старается навязывать ему своих взглядов. Короче говоря, не отравляет ему существование!
Как‑то раз Леонид Васильевич Тутарев, Вовкин отец; сотрудник городской газеты, специализировавшийся на происшествиях и отчетах о судебных заседаниях, удивил сына своими взглядами на людей.
Оказывается, каждого человека можно сравнить с газетным шрифтом.
Так, никчемных людей Леонид Васильевич сравнивал с нонпарелью. Он так и говорил: «Это разве человек? Нонпарель!» А нонпарелью, как узнал от отца Вовка, называется мелкий типографский шрифт, размер которого равен шести пунктам.
По мнению Леонида Васильевича, если человек приносит хотя бы какую‑нибудь пользу людям, его уже можно называть петитом, равным восьми пунктам. Затем шли корпус (десять пунктов) и цицеро – двенадцатипунктовый шрифт, названный в честь древнеримского оратора Цицерона, чьи письма были впервые напечатаны шрифтом такого размера пятьсот лет назад.
Так вот, глядя на Галку Сверчкову, Вовка не счел возможным причислить ее даже к разряду нонпарели. Он считал ее ничтожнейшим пунктом – наименьшей единицей в типографской системе, равной 0,376 миллиметра. В глубине души он искренно жалел, что в этой системе нет чего‑нибудь помельче – специально для сопоставления со Сверчковой.
О своих соображениях относительно Галки Вовка сообщил друзьям. Они целиком одобрили его оценку. Они – это те трое ребят, которые спали с ним в одной палатке, – Гоша Чистюлькин, Эргаш Джамалов и Сурен Капаретов. Собственно, настоящая фамилия у Сурена была Карапетов, но паспортистка, выписывая его отцу документ, загляделась на девятисантиметровый нос клиента и перепутала буквы.
Однажды Галке Сверчковой пришлось зачитывать вслух какое‑то постановление о ношении школьной формы. Едва она успела произнести два слова – «Пункт первый», раздался совершенно, казалось бы, неуместный смех, и всем четырем друзьям сделала замечание старшая вожатая. Маргарита Петровна, конечно, не подозревала, что между собой Сверчкову эти ребята иначе.
как Пунктом, и не называли. После описанного случая титул Сверчковой был уточнен – ее стали именовать Пунктом Первым.
Нужно слишком плохо знать Вовку Тутарева, чтоб подумать, будто он решил бежать из «Кокташа», не предприняв необходимых мер предосторожности.
Во‑первых, он тайно от всех изготовил отличную рогатку. Она могла пригодиться для охоты на птиц, когда припасы подойдут к концу.
Во‑вторых, он тренировался в скалолазании, справедливо считая, что без этого искусства в горах ему делать нечего, – а бежать Вовка собирался только туда.
В‑третьих, он в течение нескольких дней таскал из столовой куски хлеба и сушил их в укромном местечке на раскаленных камнях.
И, в‑четвертых, свой план побега Тутарев никому не выдавал. Это была его личная тайна. Даже самые близкие друзья ничего не подозревали. В ночь, когда он с заранее приготовленным рюкзаком, опасливо озираясь, вышел из палатки, они спали крепким сном. Будь Вовка Юрием Власовым или Леонидом Жаботинским, он мог бы свободно прихватить их с собою вместе с раскладушками, и ребята этого даже не заметили бы.
Следует сказать еще об одном шаге, предпринятом Вовкой перед побегом, – он написал письмо родителям и бабушке, запечатал в конверт и опустил в почтовый ящик, висевший около металлических ворот лагеря.
Приводя текст письма Вовки Тутарева, мы умышленно сохраняем, его стиль, орфографию и пунктуацию. Не для того, чтоб очернить мальчика, а потому, что задались целью излагать события правдиво и беспристрастно.

«Товарищи родители! – писал Вовка. – Товарищ бабушка! Если вам кто‑нибудь скажет, что я пропал. Неверьте, это не правда потому что я ни пропал, а хорошо подумал и решил распрощаться с «Кокташем». Знаете почему? Потому. Мне тут недавали дышать каждый день всыпали выговор. А что я плохо зделал незнаю, Галка Сверчкова Пункт первый каждый день шефствовала за мною как‑будто я иностранный шпион. Мне надоела такая жизнь я хочу свободы и ухожу в горы. Это совсем не далеко и воздух приятный, а спать я буду под одеялом потом верну его завхозу. Еда тоже есть. Небезпокойтесь со мной ни чего неслучится я некогда небыл трусом. Вернусь через неделю.
Примите мои поцелуи и пожелания всего наилучьшего.
Ваш сын, внук и ученик пятого класса Вова Тутарев».

Возможно, кто‑нибудь удивится – почему автор письма, который умел так здорово рассуждать и даже знал, что такое нонпарель, петит, боргес, корпус, цицеро и пункт, оказался бессильным перед грамматикой. Но, право же, тут нечему удивляться. Что взять с мальчишки, едва перешедшего в пятый класс, если порой даже инженеры и врачи (не все, конечно) пишут «проэкт», а не проект, «дезинтерия» и «дизенфекция», а не дизентерия и дезинфекция, хотя и сталкиваются с этими терминами по три раза в сутки до и после еды?

Что же касается того, почему Вовка написал «Товарищи родители!» и «Товарищ бабушка!», то здесь перед нами настоящая психологическая загадка, за объяснением которой следует обращаться только к нему самому, если кому‑либо посчастливится встретиться с вышеуказанным Вовкой, когда у него будет очень хорошее настроение.
Однако мы отвлеклись, а тем временем наш герой, кажется, уже двинулся в путь. И нет никакого смысла терять юного путешественника из виду, даже если нам и известны его серьезные разногласия не только с отрицательными частицами не и ни.

Глава вторая

В КОТОРОЙ ПРОИСХОДИТ ДОВОЛЬНО НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА НА ГОРНОЙ ТРОПЕ, ПОВЛЕКШАЯ ЗА СОБОЮ ДЛИННУЮ ЦЕПОЧКУ СОБЫТИИ

Будем до конца откровенны: Вовка Тутарев, конечно, дрожал не только от холода, когда, выйдя к концу ночи из палатки, направился по знакомой тропинке, ведущей к маленькому мостику через арык.
Нет слов, холод пронизывал все его тело и заставлял зубы уподобляться кастаньетам. Но больше всего он, безусловно, страдал из‑за страха. Как‑никак, а все же не каждый пионер, только что перешедший в пятый класс, найдет в себе мужество оставить друзей в теплой палатке и, рискуя самыми неожиданными встречами, отправиться в черноту неизвестности.
Собственно, было не совсем темно. В синевато‑фиолетовом небе трепетали озябшие звезды. Время от времени сквозь голубое кружево меланхоличных облаков проглядывала зябкая, пожелтевшая от вечного недосыпания луна. Но Вовке казалось – вокруг непроглядная ночь.
Вовка остановился на мостике, перекинутом через арык. Вдалеке вырисовывались сумбурные очертания скал, хаотические нагромождения кустов и камней. Похоже, кто‑то невидимый могучим поворотом гигантского рычага заменил, словно театральную декорацию, четкий дневной пейзаж расплывчатым и фантастическим ночным. Казалось, вот‑вот из‑под земли вырастет Неизвестный.
Вовке стало жутко. Идти дальше в такую страшную темень показалось немыслимым. Он очень сочувствовал себе, думая сейчас о друзьях, спокойно спящих на своих раскладушках.
Что делать?
Присев на камень у мостика, Вовка вдруг почувствовал усталость и высвободил плечи из лямок. Сразу стало легче. Вовка принялся мысленно перечислять вещи, которые захватил с собою. Из всех предметов главными являлись, конечно, рогатка и большой складной ножик, а также игрушечный пистолет, взятый на случай встречи с медведем. Зверюгу можно ослепить вспышкой и тут же броситься наутек.
Он окончательно решил дождаться рассвета. В конце концов, ночью он встал только для того, чтоб удалиться из лагеря незаметно, не вызывая тревоги. А уж когда шагать в горы – его личное дело.
«Не уснуть, бы незаметно!»– мелькнуло в голове. Вовка встал и начал по‑ямщицки хлопать себя руками. Через минуту он уже заметно согрелся.
Наконец, небо начало светлеть, а звезды меркнуть. Взвалив на плечи рюкзак, Вовка тронулся в путь. Дорога хорошо знакома. Надо лишь прибавить шаг, и через какой‑нибудь час покажется тот самый колючий кустарник, под которым он однажды уснул, из‑за чего и опоздал на сбор. Когда мальчуган добрался до куста боярышника, солнце уже выглянуло из‑за снежных вершин Кокташа и ссыпало щедрые лучи на еще заспанную землю.
Развязав рюкзак, Вовка извлек рогатку. Бодро встряхнув ею, Вовка вложил камень, прицелился и выстрелил в ствол боярышника. Ура! Точное попадание. Не шутите с нами. Воробьев на лету сбиваем. Вот бы попался какой‑нибудь дикий человек! Что сделает пятиклассник В. Тутарев? Прицелится – бац! И прямо в лоб. Руки вверх.
Вовка уже ликовал, представляя, какую сенсацию на земном шаре вызовет поимка дикого человека учеником пятого класса В. Тутаревым, вот когда можно будет поиздеваться над этой сопливой нонпарелью Чистюлькиным, который впал в детство и, на смех всем взрослым мальчишкам, занялся изготовлением… обыкновенных игрушек.
«Ну что, уважаемый Гошенька, – скажет Вовка, – как идут ваши героические игрушечные дела? Сколько матрешек вы изготовили на своей знаменитой фабрике? Вас еще не избрали почетной девочкой школы номер сто тридцать пять? Ах, не избрали? Какая жалость! А не хотите ли вы, кстати говоря, взглянуть на одного симпатичного молодого волосатого человека, который давно мечтает с вами познакомиться? Только, пожалуйста, не очень сильно жмите ему руку, а то он немного ослаб после того, как я тащил его на аркане с горных круч».
Да, не очень приятно будет Гошке слушать эту яркую Вовкину речь. Но что поделаешь? Не станет же он препираться – с кем? С самим В. Тутаревым! С В. Тутаревым, имя которого гремит во всех уголках земли, а портреты висят даже в эскимосских – как их там?..
Вот загвоздка! Как же, черт возьми, называется жилище эскимосов? Вовка с негодованием отбросил хижину, юрту, шалаш, землянку, саклю, кибитку, хату, шатер и уже впал в отчаяние из‑за своей скверной памяти, когда его вдруг осенило.
– Чум! – радостно вскрикнул он. – Чум, чум, чум!!!
И в эту минуту – или ему показалось? – совсем близко кто‑то невидимый зашуршал, закряхтел и даже, кажется, зевнул…
Отбросим в сторону всякие красивости и скажем прямо: Вовка перепугался. Нет, он не был трусом. Об этом свидетельствовало то, что сейчас, в это раннее утро, он находился здесь. Но согласитесь: любой человек, которому осталось ждать целых пять лет до получения паспорта и который стоит один на горной тропе, не имея с собою никакого оружия, кроме рогатки, вздрогнет, услышав подозрительный шум рядом с собою.
Вовка бросился на траву и замер возле боярышника, не смея шевельнуться. Сердце едва не выскочило из груди, когда совершенно явственно он услышал до обидного знакомый голос, раздавшийся откуда‑то сверху:
– Тутарев? Так вот ты куда подался!

Глава третья

В КОТОРОЙ ВОСПРОИЗВОДИТСЯ ОДИН ОТКРОВЕННЫЙ РАЗГОВОР И СООБЩАЕТСЯ ОБ ОТНОШЕНИИ ВОВКИ К ПОЦЕЛУЯМ

Вовка поднял голову и обомлел: перед ним стояла Галка Сверчкова, Пункт Первый!
Он сел на траву и продолжительно зевнул. На Вовку почему‑то всегда нападала зевота, когда начинались неприятности. Не оставалось никаких сомнений – Галка пришла сюда в составе поисковой группы. Сейчас она начнет сзывать остальных участников этой вредной команды.
– Ну, что? – с неприязнью разглядывая ее синие брюки, спросил Вовка. – Обрадовалась, что первой меня обнаружила? Теперь поведете пленника в лагерь?
– Какого пленника? – обрела дар речи Сверчкова. – Ты что, очумел? Конечно, очумел. Вдруг ни с того ни с сего закричал: «Чум, чум, чум!». Надо лечиться.
– Постой, постой! – поднялся с травы Вовка. – Я ничего не понимаю…
– Как всегда! – вставила Галка, прищурив глаза.
– Разве ты не с отрядом?
– Хотел от меня скрыться? Не выйдет! Куда направился?
– Ты сначала ответь на мой вопрос! – сердито произнес Вовка. – Я думал, что…
– Индюк тоже думал… Куда ты держишь путь, Тутарев Владимир? И неужели ты думал, что я, твой шеф, брошу тебя на произвол судьбы?
Вовку передернуло: эта Сверчкова сумела‑таки выследить его – даже ночью!
– В общем, чего тебе нужно? – уже с угрозой в голосе спросил он.
– А тебе?
Они помолчали с минуту, не отрывая друг от друга настороженных взоров. Это напряжение длилось бы, возможно, еще больше, если б Вовка не привстал на цыпочки и не заглянул по другую сторону куста. Там, у ног Сверчковой, лежал… рюкзак!
Зачем ей рюкзак?
Надо немедленно это выяснить! И если за Вовкой действительно снаряжена погоня, немедленно одурачить Сверчкову и скрыться.
– Ты с кем? С ними? – спросил Вовка, продолжая стоять на цыпочках и с опаской поглядывая на Галкин рюкзак.
– С кем – с ними?
– Ну, кто тут с тобою?
– Ас тобою?
Это уже начинало раздражать. Галка явно прикидывалась дурочкой – видно, хотела затянуть время до подхода остальных участников группы.
– Со мною только один человек, – сказал Вовка, хмурясь и прикидывая в уме, как бы ему обкрутить вокруг пальца эту назойливую девчонку.
– Кто? – опросила Сверчкова, с неподдельным изумлением озираясь вокруг. Вовке* даже показалось, что в ее глазах мелькнул страх.
– Ты!
Галка мгновение глядела на Вовку широко открытыми глазами, затем вдруг ни с того ни с сего рассмеялась и, так же внезапно став серьезной, спросила:
– А это правда, Тутарев? Ты меня не обманываешь?
– Кому ты нужна, чтоб тебя еще обманывать, – махнул рукою Вовка, сразу почувствовав облегчение и отходя в сторону.
– Нет, ты скажи правду, Тутарев, – не унималась Сверчкова, – ты удрал потому, что я тебе надоела, да?
– Верно! – Вовке стало весело. – Но, кроме всего, у меня благородная, научная цель.
– И у меня благородная, научная цель! – повысила голос Сверчкова.
– Не обезьянничай!
– Хватит, Вовка, кривляться, – примирительно сказала Сверчкова. Она вышла из‑за куста и положила руку на плечо Тутареву. – Говори, куда собрался.
Быстро сбросив с плеча руку Сверчковой, Вовка опять настороженно взглянул на девчонку. Ему показался явно подозрительным ее последний вопрос. Уж не хочет ли она выпытать его планы, а потом сообщить о них начальнику лагеря, Алексею Ипполитовичу? Всё‑таки она член совета дружины, и, быть может, ей просто дали задание – разузнать, куда держит путь пионер Тутарев Владимир….
Значит, ты за мною шпионишь? – резко повернулся к Галке Тутарев. – Только честно!
– Нет! – гордо выпрямила голову Сверчкова. – Я не шпионка. Но не допущу, чтобы ты где‑нибудь пропал!
– Без тебя‑то я не пропаду, а вот с тобою…
– Знаешь, Вовка, давай говорить начистоту, – предложила Сверчкова и, опустившись на траву, кивнула головой – Садись.
Вовка сел рядом с Галкой. На лице мальчугана появилась такая озабоченность, будто сейчас, сию минуту, оба они должны были раз и навсегда разрешить самую, главную мировую проблему.
– Ну? – выдохнул из себя Вовка.
– Тебе надоело получать выговоры, да?
– Еще бы, – вздохнул Тутарев, ощущая, как в груди у него разливается совсем непонятное волнение – то ли от мысли, что эта девчонка, видимо, ему сочувствует, то ли оттого, что пока нечего не известно и все представляется сплошной тайной.
– А мне тоже надоело.
– Тебе‑то что надоело? Осуществлять шефство над пионером Тутаревым?
– Думаешь, это легко?
– Если не легко, зачем мучалась сама и меня изводила?
– Поручение выполняла.
– Чье?
– Совета дружины.
– А сейчас?
– По инерции. Я заметила, как ты сушил сухари и мастерил рогатку. Зачем она тебе?
– На всякий случай. Вдруг встретится какой‑нибудь Снежный человек. Я его – шлеп, и готово!
– Ты с ума сошел! Ведь никакого Снежного человека не существует. Это же сказки. И как ты мог поверить, что…
– «Как, как»! – досадливо передразнил Вовка. – Это еще не доказано! По‑моему, он вполне может где‑нибудь в горах проживать.
– Так что же ты думаешь делать? Искать Снежного человека?
– Зачем искать? Просто буду ждать в горах, а если он встретится оглушу и приволоку в лагерь. Так, между прочим.
– А как же ты его оглушишь? Думаешь, это легко?
– Справлюсь!
– Эх, ты, – сказала она насмешливо. – Твоей рогаткой только мух пугать.
– Посмотрим!
– Ладно, посмотрим. А чего это ты, Вовка, кричал «Чум»?
– Вспомнил, как называется жилище у эскимосов. Понимаешь, никак не лезло в голову, И вдруг вспомнил.
– У эскимосов? – переспросила Сверчкова. – Кто тебе сказал, что эскимосы живут в чуме?
– А то где? В юрте, что ли?
– И не в юрте, а в иглу. Понимаешь? И‑глу, ударение на и. Такая снежная хибарочка; купол с дыркой для дыма.
– Ну, пусть будет иглу, – нехотя согласился Вовка. – Сейчас мне не до «иглу», не до «шилу».
Вовка спрятал рогатку, запрокинул рюкзак за плечи и оглянулся на тропу, по которой он так недавно поднимался, не подозревая, что сзади, след в след, идет Сверчкова.
Галка последовала его примеру. Вовка увидел на ее левом боку… что вы думаете? – бинокль! Нет, это был, конечно, не знаменитый полевой, о котором уже давно мечтал Вовка, надеясь, что кто‑нибудь догадается подарить его на именины. Это был простой, театральный. Но все‑таки – бинокль!
Сверчкова, заметив чем заинтересовался Вовка, сняла с плеча державшийся на шпагате бинокль, подала мальчугану.
Вовка приставил окуляры к глазам и посмотрел вниз, на змеящуюся между скал тропу. В то же мгновение он отшатнулся, передал бинокль Галке, молча кивнул головой.
– Это они! – вскрикнула Сверчкова. – Нас хватились! Пойдем навстречу?
– Никогда! Хватит с меня. Все равно теперь выгонят из лагеря. А ты можешь идти. Будь здорова! Приветик!
– Постой! – схватила его за руку Сверчкова. – Я не брошу тебя, ведь я же отвечаю… Послушай. Давай. – Она пытливо посмотрела ему в глаза– Давай поклянемся, что будем вместе и не покинем друг друга! Вовка выпрямился, как только мог.
– Клянусь! – И добавил: – На один день – согласен.
– Давай поцелуемся! – неожиданно предложила Сверчкова. Вовка заметил, что голос ее дрожит.
– Зачем? – удивился он. – И потом это же неприятно – слюни…
– Все‑таки давай, для верности, – сказала Галка все тем же дрожащим голосом. – И под салютом. Так лучше.
– Ладно, – махнул рукою Вовка, оглядываясь, будто здесь кто‑нибудь мог спрятаться. – Раз ты так хочешь… Только завтра же ты меня оставляешь, а сама возвращаешься в «Кокташ».
– Хорошо.
Подняв правые руки, прикоснувшись пальцами ко лбу, они медленно приблизились друг к другу и, ткнувшись носами, быстро, словно могли вот‑вот взорваться, поцеловались.
Галка с удивлением потрогала свои губы, отвернулась на какую‑то секунду и облизала их.
Что же касается Вовки, то он, надо признаться, использовал тот же промежуток времени для того, чтобы легонько сплюнуть. И очень, очень хорошо, что этого не заметила Сверчкова! Иначе – и это вполне возможно – события развернулись бы совершенно по‑иному.

Глава четвертая

В КОТОРОЙ НАШИ ГЕРОИ ИСПЫТЫВАЮТ СТРАХ, ИБО ПРОВАЛИВАЮТСЯ НЕИЗВЕСТНО КУДА

Можно было бы и не говорить, что ребята торопились, шагая по идущей вверх горной тропе. Но все же приходится это подчеркивать. Ибо именно спешка отнимала у них возможность внимательно приглядываться к местности и более чутко прислушиваться к звукам.
Прошло не менее часа, пока девочка согласилась, наконец, выполнить просьбу попутчика и, присев на траву возле горной тропы, принялась вынимать из своего рюкзака наиболее тяжелые вещи.
К удивлению Вовки, Сверчкова оказалась предусмотрительнее его. В рюкзак Тутарева перекочевали три жестяных банки консервов с рыбками на этикетках, около килограмма белых сухарей, один столовый ножик и две вилки из нержавеющей стали, две алюминиевые ложки, килограммовая пачка рафинада, две отвертки, карманный фонарик с тремя запасными батарейками и маленький стальной молоток.
В Галкином рюкзаке осталось самое легкое – полотенце, мыло в мыльнице, тюбик зубной пасты «Хлородонт», зубная щетка, крошечный мешочек с солью, шесть катушек разноцветных ниток, две иголки, пять коробков спичек, две ситцевые блузки, трусики, консервный ключ, какая‑то небольшая коробочка, завернутая в носовой платок, и брошюра о цветоводстве.
– Тебе не будет тяжело? – спросила Сверчкова, когда Вовка взвалил на себя значительно разбухший рюкзак.
Вовка посмотрел на нее очень грустными глазами, но тут же улыбнулся.
– Я мог бы еще один такой понести, – сказал пошатываясь, и еле выдавил – Свободно!
– Послушай, Вовка, – вдруг изменила тему разговора Сверчкова, – почему у тебя глаза разного цвета?
Видно, этот вопрос интересовал Галку давно, и только теперь она осмелилась задать его Тутареву.
– Сам не пойму, – вздохнул мальчик. – Спрашивал у мамы, она ничего не могла сказать, а бабушка, та… – Он чмокнул губами и снова вздохнул.
– Ну, а бабушка?
– Бабушка? – нахмурился Вовка. – Бабушка сказала… «бог шельму метит». Она у нас вообще немного религиозная. Сама понимаешь, родилась‑то еще в девятнадцатом веке, когда все в церковь ходили.
Теперь они шли намного медленнее – сказывалась усталость.
Было бы, пожалуй, бессердечно отнимать у читателя время описанием того, как герои, словно сговорившись, заявили о желании перекусить и тут же, опять‑таки словно сговорившись, плюхнулись на траву и стали извлекать из рюкзаков съестные припасы. Ведь обычно на описание подобной процедуры уходит гораздо больше минут, нежели на самую процедуру, тем более что проголодавшиеся герои, как правило, едят гораздо быстрее, чем пишет позавтракавший автор.
Поэтому мы опускаем сцену уничтожения некоторой части продуктов Г. Сверчковой и В. Тутаревым и предупреждаем, что далеко не всякий раз, когда кто‑нибудь из персонажей нашей повести захочет удовлетворить свой аппетит, мы тут же станем изображать эту не всегда изящную сцену. В конце концов, быть может, нам не очень хочется упоминать о том, что в момент поедания пищи Вовка издает звуки, именуемые чавканьем и строго осуждаемые на любом дипломатическом обеде, хотя Галка, наоборот, ест так, что даже сидящий с нею рядом человек может подумать, будто она только подносит ко рту пищу, после чего та непостижимым образом исчезает, как на иллюзионном представлении.
– Послушай, Тутарев, – сказала Галка, когда с едой было покончено, а рюкзаки взвалены на спины, – почему ты ешь, как дикарь?
– А ты видела, как едят дикари?
– Предполагаю. Доведется встретить Снежного человека – приглядись, как он ест. И сравни с собой.
Вовка решил перевести разговор на другую тему.
– Ты занимаешься радиоделом? – спросил он. – Нет. А ты?
– С третьего класса. Любой приемник разберу и соберу. Даже телевизор могу починить!
– Вы, мальчишки, способнее нас, – вздохнула Сверчкова.
– А как же иначе, – гордо произнес Вовка, обрадованный неожиданным признанием спутницы. – Мы же сильный пол!
– Только слабо учитесь, – усмехнулась Галка.
Так шли они, переговариваясь и подзадоривая друг друга, карабкаясь по тропинке, заваленной мелким щебнем, и осторожно спускаясь с осыпающихся круч, прыгая через сухие толстые ветки и кое‑где попадавшиеся лужицы. Они успели вспомнить о том, каким скучным был сбор, посвященный уходу за ногтями, как по просьбе ребят приехавшая к ним в гости балерина трижды танцевала «Кубинскую партизанку», как однажды в плове оказался маленький соменок. Вспомнили они о легенде про Жестокий цветок, которую им рассказывал знаменитый альпинист Владимир Исидорович Карцев. Это была удивительная сказка о цветке, который приносил смерть любому, кто сорвет его, но который мог накормить целую толпу людей, если смельчак, принесший его с вершины горы, жертвовал своей жизнью.
Вовка остановился около большого многоугольного камня, почти сплошь покрытого толстым слоем зеленовато‑бурого моха, и задумчиво посмотрел на Галку.
– Как ты думаешь, нам еще придется подниматься?
– Не знаю. Но отсюда я пошла бы сейчас вон к той арче.
Вовка проследил за направлением руки Сверчковой и остановил свой взгляд на довольно высоком дереве, видневшемся шагах в пятидесяти.
– А почему именно туда?
– Сама не знаю. Просто, по‑моему, надо идти туда. Понимаешь, мне что‑то подсказывает. У тебя так бывает?
– Конечно! Мне всегда кто‑то или что‑то подсказывает, знаешь, словно шепчет. И я слушаюсь. Просто интересно!
Они пошли в сторону высокой арчи, взявшись за руки и весело переглядываясь. До дерева оставалось не более десяти шагов, когда ребята, едва ступив на кучу сухих веток и листьев, вдруг ощутили, что проваливаются в какую‑то яму. Падение было таким неожиданным, что они сначала даже не успели испугаться.
Быть может, они летели несколько секунд.
Возможно, что это длилось минуту.
Не исключено, что падение продолжалось час.
И абсолютно нечего возразить, если выяснится, что время их стремительного движения в пустоте следует измерять годами.
Но так или иначе когда Вовка и Галка, исцарапанные, потрясенные, поняли, что наверх им уже не выбраться, на глазах у них появились слезы. И именно в этот момент они вспомнили, что где‑то там, неизвестно, в какой стороне, их ожидают родители, друзья и товарищи.
Каким образом они остались живы, до сих пор никто объяснить не может, хотя этим вопросом интересовались не только врачи, но и ученые, посвятившие себя изучению законов механики.
Во всяком случае, именно этому обстоятельству мы обязаны тем, что у нас имеются совершенно достоверные сведения об удивительных событиях, которые теперь кое‑кому кажутся самой невероятной легендой.

Глава пятая

В КОТОРОЙ РЕБЯТА ВТИСКИВАЮТСЯ В ТУННЕЛЬ И ПРОДОЛЖАЮТ ПУТЬ ДАЛЬШЕ

– Ты что‑нибудь видишь?
– Нет, Галочка.
– Как ты сказал?
Вовка промолчал, уловив нескрываемое удивление в словах Сверчковой. Он и сам не мог понять, как это у него так вышло, что он назвал ее не Галкой, не Галей, не Галиной, а именно Галочкой, с той лаской, которой он никогда не переваривал слушая других.
Сейчас, в полной темноте и полнейшей неизвестности, он раздумывал не о том, куда они попали и что будет с ними, а о том, как у него повернулся язык назвать Сверчкову Галочкой, что могла бы позволить себе разве лишь какая‑нибудь несчастная нонпарель.
Причиной неожиданно прорвавшейся ласки было сознание абсолютной оторванности от внешнего мира и страх перед будущим. Теперь, когда он знал, что рядом нет ни мамы, ни папы, ни бабушки, всю нежность, которую он к ним тайно питал, ему невольно пришлось перенести на свою единственную спутницу.
– У тебя ничего не болит?
– Не знаю.
– Как это – «не знаю»? Ты что, ничего не чувствуешь?
– Нет.
– Вот это здорово! А мне… Ой! Будто со спины шкуру содрали, а по лицу прошлись горячим утюгом».
– Мне тоже… Ой!
– Тоже? Почему ж ты сказала, что ничего не чувствуешь?
– Показалось. Ой! Вовочка, помоги снять рюкзак. Жжет сзади. И пить хочется.
– Ты эти нежности брось, – уже сурово промолвил мальчик. – Называй меня Вовкой. А пить и мне охота.
Он помог ей освободиться от рюкзака, тяжело вздыхая каждый раз, как она вскрикивала от боли, и стараясь сам не стонать. Затем с трудом стянул лямки с себя и положил рюкзак на что‑то мягкое – не то мох, не то траву.
– Интересно, куда мы провалились? А, Вовка?
– Откуда я знаю?
Послышалось всхлипывание. Оно продолжалось недолго, потому что Галка вспомнила известную пословицу о слезах, которыми горю помочь нельзя, и умолкла.
– Что ж мы сидим? – сказала она. – Давай куда‑нибудь двигаться. Иди за мною!
– Почему я за тобою, а не ты за мною?
– Чудак, я же шефствую, а не ты.
– Иди‑ка ты со своим шефством!
Они попробовали карабкаться вверх. Однако быстро поняли бесцельность своих усилий и поползли наугад, волоча рюкзаки и время от времени останавливаясь, чтоб передохнуть. То и дело раздавались стоны, которых теперь уже никто не стеснялся.
Хотелось пить, но никакой надежды удовлетворить жажду не было, и они с пересохшими ртами едва продвигались вперед. Впрочем, невозможно было определить, в какую сторону они направлялись, – вперед или назад: темнота исключала возможность ориентироваться. Положение казалось безвыходным. О фонарике от страха забыли. О спичках тоже…
Совершенно обессилев, ребята тащились друг за другом до тех пор, пока незаметно опередивший девочку Вовка вдруг не почувствовал, что втискивается в какой‑то узенький туннель. Здесь воздух оказался таким спертым и тяжелым, что мальчик невольно замер на месте и, учащенно дыша, повернул голову назад.
– Галка, – сказал он явно испуганным голосом, – тут какая‑то труба.
– Как труба? – не поняла Сверчкова.
– Так. Не то каменная, не то земляная, не то еще какая‑то. И дышать трудно. Что делать? Выходит, дело труба?

– Повернули назад!
– А куда назад? Воцарилась гнетущая тишина.
– А может быть, эта труба нас куда‑нибудь выведет? – как бы размышляя сама с собою, произнесла девочка.
– Может быть… А теперь… Двинулись!
Вовка снова стал карабкаться вперед, но уже более медленно. Галка ползла за ним, то и дело растирая ушибленные локти и колени. Рюкзаки с трудом протискивались в туннель. Ребятам приходилось взваливать их на себя, отчего движение замедлялось еще больше. Вскоре Вовка остановился и прошептал, что больше не в силах даже пошевельнуться. Галка находилась в еще более угнетенном состоянии, но крепилась, как могла, чтобы только не отставать от мальчишки, над которым она продолжала шефствовать и в эти минуты. Услышав Вовкин шепот, она тоже остановилась. Некоторое время девочка молчала. Видимо, задумалась. И вдруг запела:
Пионер бодр и весел всегда, Пионер не сдается никогда, Его, не сломят трудности любые – За ним стоит Советская Россия, И он по зову Родины идет Всегда вперед, Всегда вперед!
Вовка повеселел. Ему показалось, что в этот момент кто‑то невидимый напоил его чистой водой, снял усталость и подтолкнул вперед. Сверчкова тоже ощутила прилив сил и неотступно следовала за Вовкой.
Прошло еще, вероятно, с целый час, когда Вовка радостно вскрикнул:
– Свет! – Где?
– Вон там, впереди!
Поползли быстрее. Туннель кончился. Открылся выход в какую‑то огромную пещеру, слегка озаренную невидимым источником света.
Быстро выбрались из туннеля, положили рюкзаки на землю, поднялись во весь рост. Однако тут же, словно по команде, свалились на теже рюкзаки. Сказалось огромное переутомление.
В пещере был полумрак, хотя сначала, когда ребята находились еще в туннеле, им показалось, что это чуть ли не яркий свет. Огляделись вокруг. Не заметив ничего, кроме ребристых нагромождений тусклого гранита, Вовка и Галка тяжело вздохнули и взялись за руки… Что их ждет?

Глава шестая

В КОТОРОЙ ВОВКЕ И ГАЛКЕ КАЖЕТСЯ, БУДТО ОНИ СХОДЯТ С УМА

Увы, нет никаких способов, чтоб определить, сколько минут, часов или дней проспали Вовка и Галка в каменной пещере.
Это обстоятельство, конечно, могло бы обескуражить кого угодно, если б не одна утешительная мысль – в конце концов, какая разница, сколько времени было потрачено на сон нашими героями. Главное, они все‑таки проснулись и тем самым дали нам возможность следить за всеми событиями, которые потом произошли.
– Женька, куда ты убежала? – протирая глаза, с обидой произнесла Сверчкова.
– Какая Женька? – удивился Вовка, проснувшийся от ее голоса.
– Ковальченко! Минуту назад была здесь и жаловалась, что ее дергал за косы Гоша Чистюлькин, а потом вдруг куда‑то убежала.
Вовка приподнял голову с рюкзака и задумчиво проговорил:
– Мне тоже приснился лагерь. Представляешь, будто Сурия Курбановна делает нам прививки от оспы, а Владимир Исидорович смеется и говорит: «Это пустяки, а вот попробуйте заарканить Снежного человека и заставить его проглотить вместе с Жестоким цветком таблетку от гриппа!».
Рыдания, судорожные рыдания раздались под сводами мрачной пещеры, едва Вовка закончил свой короткий, но трогательный рассказ. Галка, только сейчас вспомнившая, где она находится, не смогла сдержаться и дала волю своим чувствам.
Вовка не стал ее успокаивать. Он напряженно думал, как найти выход из пещеры, которая может оказаться для него и Галки местом последнего пристанища в их жизни.
Из состояния печали и уныния наших героев вывел голод. Он заставил их почти одновременно развязать рюкзаки и торопливо позавтракать.
– Водички бы сейчас! – причмокнула языком Сверчкова.
– Я бы напился даже из лужи, – хмуро пробурчал Вовка.
– Может, здесь где‑нибудь есть родник?
– Фантазия! Давай лучше поищем выход из этого пещерного склепа. Нельзя тут оставаться. Без воды человек долго не живет.
Они поднялись, помогли друг другу взвалить на спины рюкзаки и двинулись вдоль стен, осторожно ступая по каменистой почве и простирая руки вперед, как это делают слепые.
За каких‑нибудь полчаса они обошли всю пещеру и с горечью убедились, что на сей раз попали в настоящую каменную ловушку, ибо нигде не имелось никаких признаков, указывающих на возможность выбраться отсюда.
Галка настолько приуныла, что из нее трудно было вытянуть даже полслова. Вовка тоже помрачнел и двигался скорее механически, нежели сознательно. Тяжелые думы терзали его мозг и болезненно отдавались в сердце. О, если б сейчас какая‑нибудь волшебная сила перенесла его из этой мрачной обстановки в дом, где он жил с отцом, мамой и бабушкой! Тогда бы Вовка не только слушался всех родных, но даже старался бы целый год не выходить из комнаты!
Наконец он отвлекся от тягостных мыслей и, положив руку на Галкино плечо, тихо сказал:
– Ты здесь посиди, а я попробую еще раз обойти пещеру.
Галка молча согласилась с его предложением и тут же уселась на какой‑то обомшелый камень. Оставив у этого камня свой рюкзак, Вовка зашатал по пещере, хватаясь руками за острые гранитные стены и время от времени постукивая по ним камешком, чтобы определить, нет ли где‑нибудь признаков пустоты. Но таких признаков не было, и Вовка, пав духом, пошел назад.
Уже подходя к неподвижно сидевшей девочке, он остановился, прислушиваясь. Ему показалось, что Галка опять разревелась.
– Ну, хватит плакать, – мягко произнес он, дотрагиваясь до ее руки. – Крепись!
– Да я и не плачу, – удивленно развела руками Сверчкова.
– Но я только что слышал, как ты ревешь!
– Я?! Тебе почудилось.
– Ты что? Я своими ушами слыхал, как ты хныкала. Так чего ж стесняться? Скажи, что да, плакала, и никто тебя не осудит.
– Но я на самом деле не плакала!
– Тогда кто же? – изумился мальчик.
В пещере стало как будто светлее, и ребята уже довольно хорошо видели друг друга.
– Л может, тут где‑нибудь спрятался котенок? – высказала предположение Сверчкова.
– Откуда тут возьмется котенок? И потом, котята, по‑моему, не плачут, а мяукают.
– Иногда не разберешь!
– Это ты не разберешь, а я… – Вовка не договорил и, сделав предостерегающий жест рукой, прислушался. Где‑то рядом, совсем близко, снова раздался плач. На этот раз его услышала и Галка. На лице ее появилась какая‑то виноватость, словно все, что сейчас происходило, уже давно зависело от нее и даже было ею запланировано.
– Кто‑то плачет, – произнесла она.
– А я о чем говорю? – недовольно пожал плечами Вовка.
Он бросился на землю и припал к ней ухом. Нет, снизу ничего не слышно. Вовка поднялся и, тщательно ловя ухом звуки, двинулся туда, где, как ему казалось, плач раздавался сильнее. Галка хотела было пойти за ним, но он сделал ей знак стоять на месте. Она повиновалась.
Он снова обошел всю пещеру – на этот раз двигаясь гораздо медленнее, чем раньше. Однако, как ни странно, теперь ему казалось, что плач все время раздается именно в той стороне, от которой он удаляется.
Вовка не выдержал. Приложив «о рту сложенные рупором ладони, он закричал во все горло:
– Кто там плачет, э‑э‑эй?!
– Чеэт‑э‑э‑эй! – прокатилось эхо. Своды пещеры содрогнулись.
Галка стояла, не смея шелохнуться. Где‑то недалеко снова послышался плач – теперь уже более громкий, чем раньше.
– Вот так люди сходят с ума, – стоически заявил Вовка, дотрагиваясь до лба грязными пальцами.
– Запросто! – согласилась Галка и тоже притронулась к своему лбу.
– Надо что‑то делать, – решительно заявил Вовка.
– Конечно, но что?
– Пробивать дыру!
– А где? И чем?
– Если б я знал…
Душераздирающий плач, уже напоминавший вопль, раздался где‑то совсем рядом и заставил их замолчать.
– Ну и горлопан, – вздохнула Галка.
– Горлопан‑невидимка, – уточнил Вовка. – Прямо как у Герберта Уэллса! Читала?
– Читала. Только у него про горлопанов вроде ничего не говорилось.
– Главное, что невидимка. Но где же он? – И, снова приложив ладони ко рту, Вовка закричал – Де‑э‑вочка‑а‑а!
– А почему девочка? – опросила Галка, слушая эхо.
– Кто же может так реветь? Не мальчишка же.
– Это еще неизвестно.
– Не спорь! Вот сейчас выберемся отсюда и ты сама увидишь, что…
Тут Вовка понял, что дал слишком хвастливое обещание, и умолк, не договорив до конца.
Плач то утихал, то усиливался, порою прекращался совсем и раздавался затем с новой силой. Можно было подумать, что кто‑то нарочно проверяет свои способности исторгать слезы.
Вдруг где‑то рядом послышался сильный стук. Так стучат камнем о камень – глухие звуки, чередующиеся с визжанием отскакивающих осколков.
Галка радостно переглянулась с Вовкой:
– Нас, кажется, начинают выручать!
– Наверно, это отряд Владимира Исидоровича, – предположил Вовка, и сердце его учащенно забилось.

Глава седьмая

В КОТОРОЙ ПОЯВЛЯЕТСЯ МОХНАТЫЙ ЗАБИЯКА, А ЗАТЕМ И ЕЩЕ КОЕ‑КТО

Удары камня о камень продолжались, вероятно, около получаса. В минуты редких пауз, когда вновь слышался плач, Галка с Вовкой снова и снова старались определить, в какой стороне может находиться невидимый крикун, но это оказалось невозможным. Им чудилось, что звуки раздаются то справа, то слева, то впереди, то сзади, ибо пещера обладала отличным резонансом, а эхо как бы играло этими звуками.
Вдруг откуда‑то сверху в пещеру ворвался мощный сноп света. И в ту же долю секунды ребята скорее почувствовали, чем увидели, что возле них прямо с потолка (если это можно было назвать потолком) упал огромный кусок гранита, а вслед за ним свалилось какое‑то мохнатое существо.
Пещера огласилась мощнейшим звуковым залпом из трех глоток, обладатели которых закричали от сильного испуга.
Прижавшись друг к другу, Галка и Вовка не отрывали глаз от того, кто свалился, и уже перестали кричать, ибо любопытство взяло верх над страхом. Однако темное существо, не переставая издавать какие‑то хриплые лающие звуки, забилось в угол пещеры.
– Да ведь оно, наверно, поранилось! – прошептала Галка, схватив за руку Вовку и почти задевая своими губами его ухо.
– Наве‑э‑эр‑но, – протянул Вовка.
Сквозь пролом сверху лился поток солнечного света, благодаря чему можно было уже ориентироваться.
Вовка сначала никак не мог определить, какое существо пополнило их компанию. Ему даже показалось, что это нечто среднее между медвежонком и обезьяной. Однако, приглядевшись, он понял, что перед ними находится один из представителей рода человеческого, – мальчишка лет семи или восьми с длинными, пониже плеч, и густыми черными волосами. Вместо одежды на нем красовалась пестрая лоснящаяся шкура какого‑то животного – как раз на том месте, где полагалось быть трусам.
Галка тоже разглядела пришельца. Она схватилась за голову и воскликнула:
– Вот это стиляга! А лоб‑то какой низкий!
– Дурочка, – сказал Вовка. – По‑моему, это не стиляга, а самый настоящий… – Он не закончил фразу и крикнул – Эй, пацан, кто ты такой? Откуда?
В ответ они услышали хриплое ворчание, затем мальчишка вскочил на ноги и, приняв угрожающую позу, издал непонятный звук:
– Джжий!
То, что он произнес именно «Джжий!», не вызывало никаких сомнений. Но как это надо было понимать?
Вовка судорожно развязал рюкзак и разыскал игрушечный пистолет. У него мелькнула дельная мысль сделать подарок незнакомому забияке, чтоб расположить его к себе.
– На, поиграй, – с радушной улыбкой произнес Тутарев, протягивая пистолет странному мальчишке. Перед ним стоял самый настоящий дикарь.
Доли секунды оказалось достаточно, чтоб мохнатый незнакомец, издав хриплое рычание, набросился на Вовку и сбил его с ног. Вовка даже не успел оказать сопротивления противнику и опомнился лишь тогда, когда почувствовал жгучую боль ниже колена правой ноги.
– Он кусается! – крикнул Вовка, как бы призывая в свидетели Сверчкову.
Схватив обидчика за длинные жесткие волосы, он резким движением пригнул ему голову, а другой рукой сильно ударил в подбородок. При этом Вовкин пистолет отлетел в сторону, а мохнатый забияка, взвыв от боли, покатился в угол пещеры. Но дикарь мгновенно поднялся на ноги и снова набросился на Вовку. Тутарев опрокинулся на спину и с ужасом почувствовал, что грубые пальцы дикаря неумолимо тянутся к его горлу.
Галка неотступно следила за ходом странного поединка. Увидев, что Вовка выронил пистолет, она быстро подняла игрушку. Отважный Тутарев понял, что слабеет. Он с отвращением ощутил прерывистое сопение дикаря у самого своего лица и вскрикнул. Девочка схватила мохнатого обидчика за ухо и так сильно дернула, что тот снова взвыл и отпустил Вовку.
Дикарь понял, что перед ним уже двое противников. Нагнувшись, он схватил какой‑то камень. Увидев это, Галка сделала два шага вперед и в упор выстрелила в него из Вовкиного пистолета. Ужасный крик, сменившийся воем, огласил пещеру. Мохнатый мальчишка выронил камень, бросился на колени, затем подполз к Галке и застыл в лежачей позе, прикрыв голову трясущимися руками.
Галка с недоумением и боязнью следила за столь удивительным проявлением покорности. Оправившийся от потрясения Вовка медленно поднялся, потер укушенную ногу и, шатаясь, подошел к Сверчковой. Дикарь продолжал оставаться недвижимым. Можно было подумать, что он окаменел.
С минуту ребята глядели на присмиревшего мальчишку, не зная, что предпринять. Вовка вздохнул и, переглянувшись с Галкой, нагнулся к своему недавнему противнику.
– Послушай, ты, пацан, – примирительно произнес он, – давай, кончай! Помиримся!
Не дождавшись ответа, Вовка осторожно дотронулся до плеча мохнатого забияки. Но тут же отдернул руку, так как тот затрясся всем телом и жалобно застонал.
– Мальчик, – как можно ласковей обратилась к лежащему Сверчкова. – Вставай. Мы тебя не обидим!
– Ну, хватит, – сказал Вовка. – Поднимайся. Мы тебя не съедим, мы же не людоеды! – Тутареву очень понравилась эта мысль, и он улыбнулся.
Однако и теперь дикарь не двигался, словно его парализовало.
– Какой‑то малахольный, – пожала плечами Галка. – Оставим его пока, а сами пойдем к рюкзакам. Эх, напиться бы…
– А ты молодец, Галка, – невольно облизав пересохшие губы, тихо произнес Вовка, когда они уселись около рюкзаков. – Если б не ты, он бы мне горло перегрыз.
– Прямо уж, перегрыз!
– Я знаю, я это чувствовал.
– Гляди‑ка, Вовка, он все еще лежит. Вот чудак!
– Испугался выстрела. Просто смехотура – ведь это игрушечный пистолет. А что было бы, если б настоящий? То кусается и хватает за горло, а то ведет себя, как самая сопливая нонпарель…
– Как кто?
– Ну, нонпарель… Как бы тебе объяснить? В общем, это долгая история, когда‑нибудь расскажу.
– Ты знаешь, Вовка, по‑моему, он жил среди…
– Медведей, – перебил Тутарев.
– Откуда ты знаешь, что я хотела сказать?
– Да я и сам об этом подумал. Наверно, когда он еще не умел даже ходить, его утащила в свою берлогу медведица. Я читал о таких случаях.
Наступила пауза. Ребята с любопытством глядели на неподвижно лежащего мохнатого мальчишку и, пожалуй, на какой‑то миг совершенно забыли, в каком положении они находятся сами. Вдруг где‑то совсем недалеко послышался крик, от которого у них забегали по спине мурашки. Они испуганно переглянулись.
Вовка дотронулся до плеча Сверчковой и кивнул головой в сторону мальчишки. Тот неожиданно поднялся, издал радостный клич и стал приплясывать на одном месте, время от времени завывая и размахивая руками так, словно пытался схватить какую‑то высоко подвешенную игрушку.
– Он что, помешался? – прошептала Галка, с недоумением следя за движениями косматого дикаря.
– По‑моему, он чему‑то радуется, – предположил Вовка. – Наверно, что‑то чувствует.
– Я тоже.
– Что?
– Я тоже что‑то чувствую. У меня даже сердце заболело, как будто вот‑вот что‑нибудь должно случиться.
– Может, графине Сверчковой дать валерианки? Галка обиженно отвернулась и хотела уже довольно язвительно ответить, но вскрикнула и испуганно прижалась к Вовке: там, наверху, в проеме, выдолбленном мохнатым, мальчишкой, показалась чья‑то большая косматая голова.
Юный дикарь, не медля ни минуты, кинулся вперед. Очутившись под самым проемом, он принялся подпрыгивать, издавая какие‑то нечленораздельные звуки. Косматая голова, свесившаяся сверху, на минуту исчезла, отчего в пещере стало немного светлее. Затем на том же месте появились две такие же головы.
Остальные события произошли в течение нескольких мгновений. В пещеру спрыгнули двое косматых верзил. Раздался крик, заставивший сжаться сердца наших юных героев. Одно из мохнатых чудовищ схватило за руку Вовку и потянуло к себе с такой силой, что мальчику показалось, будто он лишился плеча. Другое схватило за руку Галку. Она завизжала и тут же лишилась чувств, выронив Вовкин пистолет, о котором от страха забыла.
Вовка закричал страшным голосом:
– Не трогайте ее, фашисты!
Однако до мохнатых верзил, видно, не дошло оскорбление, нанесенное им Тутаревым, и они продолжали тащить ребят за руки. Когда же Вовка, изловчившись, укусил дикаря за противную мохнатую кисть руки, тот нанес ему такой сильный удар кулаком по голове, что мальчик потерял сознание.

Глава восьмая

ПОСВЯЩЕННАЯ ОПИСАНИЮ СТОЯНКИ НИЗКОЛОБОГО ПЛЕМЕНИ И ЗНАКОМСТВУ С ЕЕ ДИКИМИ ОБИТАТЕЛЯМИ

Они очнулись почти одновременно. Поняв, что Галка находится рядом, Вовка улыбнулся и, потягиваясь, сказал:
– А я думал, тебя утащили. Мне приснилось, будто на нас напали дикари, и…
– Приснилось, – горько усмехнулась Галка, – Если приснилось бы…
– Как? – изменившимся голосом спросил мальчик. – Это все на самом деле? И пещера, и дикари, и то, что меня трахнули по голове?
– А разве она у тебя не болит?
– Болит. Ой, так где же мы теперь находимся?
– У них!
Галка произнесла эту короткую фразу с таким надрывом, что Тутарев невольно вздрогнул и придвинулся к ней поближе.
Только теперь мальчик осознал всю сложность положения и, оглядываясь по сторонам, попытался определить, где они очутились.
Судя по некоторым признакам, ребята попали в какую‑то нишу, образованную, очевидно, тысячелетними усилиями воды и ветра. Здесь было очень сыро, хотя температура воздуха и превышала комнатную. В нише стояла темень, и лишь где‑то слева от Вовки слегка просвечивалась узенькая полоска.
Вовка подполз к светящейся полоске и протянул к ней руку. Тотчас пальцы ощутили нечто вроде мехового одеяла. Осторожно отвернув полог, Вовка зажмурил глаза: его ослепил яркий свет, которого они с Галкой давно не видели. На западе пылал закат. По щекам наших героев полились слезы, причинявшие такую боль, будто они состояли из соляной кислоты. Выпустив из рук меховой полог, Вовка попробовал тереть глаза пальцами, желая пересилить боль, но убедился, что это бесполезно. Пришлось крепко зажмуриться. Через несколько минут боль несколько утихла. Мальчик снова мог видеть.
На этот раз он приоткрыл полог уже более осторожно, и перед ним возникла удивительная картина, которую он запомнил навсегда.
Метрах в десяти от ниши, на выцветшей траве, сидела полукругом группа низколобых людей, покрытых довольно густой, но не длинной растительностью коричневого, оттенка. В руках у каждого виднелась увесистая дубина. Вся одежда состояла из шкуры, каким‑то образом державшейся на бедрах.

Их было одиннадцать. В середине расположился, видимо, вожак: только у него Вовка заметил висящее на короткой, но мощной шее украшение, похожее на причудливые бусы. Рядом, по правую руку, сидел худощавый дикарь. Он все время оглядывался на остальных, как бы давая понять, какая ему оказана честь, и подолгу не отрывал взора от вожака.
«И тут подхалимы!»– мелькнуло в голове у Вовки. Его внимание привлек до странности знакомый предмет. Это был рюкзак. Он покоился в самом центре, перед вожаком, и служил объектом пристального изучения.
Вожак повернулся в сторону худощавого, махнул рукой. Сосед тотчас вскочил на ноги и стал, подпрыгивая, кружиться вокруг рюкзака.
Галка подползла к Вовке. Полог колыхнулся. Послышалось громкое урчание дикаря.
– Нас стерегут, – шепнул Вовка, стараясь нащупать руку Сверчковой – Понимаешь, куда мы попали?
– Я сперва глазам своим не поверила! – также тихо ответила девочка, – Это действительно дикари! Но как они здесь очутились?
– Если б я знал. Какие‑то особенные…
– Действительно. Будто мы попали в каменный век.
– Почему – «будто»? Мы в самом деле туда попали. Ты заметила шкуры?
– А дубинки? Ой, Вовка, как бы они нас не…
– Думаешь, людоеды? Но они, я читал, любят жирных, а мы с тобой худые. Так пить хочется…
– Надо попросить.
– Не поймут, хотя, конечно, можно и мимикой объяснить. Они ж все‑таки люди, как ни говори.
– Знаем мы этих людей! Хорошо, что мы с тобой не толстые.
– И милицию нельзя позвать. Сюда бы пятерку самбистов..
– Милицию? По‑моему, к ним даже милиционер побоялся бы подойти.
– А как же мы, Галка? Хотя мы – дети, а детей даже звери не трогают. Если не очень голодные, конечно.
– Ой, и мне есть захотелось. А рюкзаки у нас отобрали, Вовка. Теперь и зубы нечем будет почистить…
– Лишь бы они целыми остались!
– Что ты меня пугаешь? Сначала успокаивал, а теперь…
– Пионер не должен бояться правды. Мы обязаны быть готовыми ко всему, Галка. Знаешь, по‑моему, это все‑таки не просто дикари, а неандертальцы.
– Ну и что? Думаешь, они учтут, что мы не просто дети, а пионеры?
– В общем так, Галка: знай, что я тебя в обиду не дам! Пока буду жив. И теперь я буду твоим шефом!

– Никогда! Шефствую я, а не ты. Мне поручили…
– А с неандертальцами проводить работу тебе, случайно, не поручали?
– Но вдруг это все‑таки не неандертальцы?
– Ну, троглодиты. Успокоилась? И если мы будем трусить, они нас, знаешь…
– Знаю.
– Так давай не трусить! Это нас и спасет.
– Постараюсь, – стуча зубами, согласилась девочка. – Только ты меня слушайся, хорошо?
В это время меховой полог был сорван чьей‑то сильной рукой. В нише стало светло. Но в ту же секунду коренастая фигура дикаря, сторожившего ребят, заслонила свет. Заглянув в нишу, он заурчал и отчетливо произнес:
– Джжий!
Это было точь‑в‑точь такое же слово, какое услышали ребята от мохнатого мальчика, когда тот принял угрожающую позу и приготовился к драке!
«Значит, это самое «Джжий!» означает «Выходи!»– подумал Вовка и, поддерживая Галку рукой, пополз к выходу.
– Будь, что будет, – шепнул он девочке, – но мы не станем дрейфить!
– Да‑д‑д‑да‑да! – ответила Сверчкова, стараясь унять дрожь. – Т‑т‑только б‑б‑без меня н‑н‑никуда н‑не ходи!
Ребята остановились у самого выхода и опасливо оглянулись. Теперь дикарей было уже больше, восемнадцать – двадцать. Они не сидели, а стояли в два ряда, образуя полукруг. На желтовато‑коричневой траве у их ног лежали вещи, извлеченные из рюкзака. Возле него, на другом рюкзаке, полулежал тот самый мальчишка, с которым у ребят завязалась борьба в пещере. Вожак дикарей стоял, сложив руки, и, видимо, о чем‑то думал. Стоявший рядом худощавый дикарь, окрещенный Вовкой Подхалимом, не отрывал своего взора от Вожака и был готов, кажется, выполнить любое его приказание.
И лишь теперь Вовка заметил, что неподалеку от этой группы дикарей двое их соплеменников разводят костер!
«Для нас», – с ужасом подумал он и взглянул на Галку. Та, не отрываясь, следила за тем, как разгорается огонь, и, очевидно, думала о том же.
Вожак поднял руку. Дикарь, стороживший ребят, угрожающе заурчал и подтолкнул их к нему.

Глава девятая

В КОТОРОЙ НЕМАЛОВАЖНАЯ РОЛЬ ОТВОДИТСЯ МЫЛУ, НЕРВАМ И КОНСЕРВАМ

Они стояли в полукруге и ощущали на себе настороженные взгляды низколобых.
Молчание длилось недолго, но Вовка успел за это время осмотреть хмурые лица и оценить обстановку, которая явно складывалась не в пользу наших героев. Даже если б Тутарев обладал богатырской силой, он все равно ничего не смог бы поделать с такой оравой, вооруженной пудовыми дубинками и готовой по сигналу своего Вожака раскроить черепа незваным пришельцам.
К своему удивлению, Вовка поймал себя на мысли, что его занимает вопрос, где ночуют дикари, если вокруг из‑за нагромождения скал не видно ничего, что напоминало бы какую‑нибудь хижину.
«Странно, – подумал он, – здесь нет ни одной женщины, а из детей – только этот мохнатый мальчишка. Значит, все‑таки где‑то прячутся. Уж не за этим ли каменистым холмом?»
Он посмотрел в сторону холма, видневшегося на расстоянии трехсот – четырехсот метров правее костра, и хотел сказать что‑то Галке, но в этот момент ощутил сильный толчок и едва не полетел к ногам Вожака. Оглянувшись, он встретился с глазами Подхалима, горевшими такой ненавистью, что Тутарев пал духом. Но тут Вовка перевел взор на Галку и поразился ее неожиданно проявившемуся спокойствию. Тогда он выпрямился и обратился к Вожаку:
– Где мы находимся? И что вы от нас хотите?
Вожак издал несколько гортанных звуков и переложил дубинку из правой руки в левую. Видимо, это был сигнал, так как все последовали его примеру. Затем Вожак уселся на траву и, приподняв дубинку над головой, положил ее перед собой. То же самое сделали и остальные, а мальчишка, поднявшись с рюкзака, подполз к предводителю племени и прикоснулся лбом к его дубине. После этого он встал и, урча, боязливо поднял жестяную консервную банку. Вожак взял ее из его рук и стал внимательно разглядывать. Не удовлетворившись этим, он понюхал дно и даже лизнул жесть, но, видимо, не получил никакого удовольствия. Тогда он резко поднялся с места и протянул банку Вовке, изобразив на лице явное недоумение.
Вовка взял из рук Вожака загадочный для дикарей предмет и, переглянувшись с Галкой, стал рыться в карманах. Но, не найдя ничего, он вздохнул и жалобно посмотрел на Галку. Поняв его без слов, девочка показала глазами на еще не развязанный рюкзак. Вовка быстро развязал его и на ощупь обнаружил консервный ключ. Присев на корточки, он молча стал открывать банку. Тонкая жесть сразу поддалась, и через минуту он отбросил крышку, за которой, толкаясь, бросились двое дикарей.
Протянув консервы Вожаку, Вовка сказал:
– Теперь можно есть. – Пошарив глазами по траве, мальчик поднял вилку и, постучав ею по консервной банке, добавил – Вот этим.
Вожак тупо уставился на открытую консервную банку. Он явно не торопился брать ее в руки. Тогда Вовка, взглянув на невольно улыбнувшуюся Галку, поддел вилкой кусок рыбы и отправил в рот. Еще не пережевав пищу, он угостил консервами Галку. Когда с едой было покончено, Вовка, подбросив банку, ловко ударил по ней ногой. Глухо зазвенев, она упала прямо на голову неандертальца, возившегося у костра. Тот издал отчаянный вопль и отскочил от огня на несколько метров.
Дикари, внимательно следившие за происходящим невольно потянулись к своим дубинкам. Однако Вожак грозно нахмурился, дал довольно чувствительный подзатыльник худощавому Подхалиму, и сразу же все приняли прежнюю позу.
Показав рукой на другую банку консервов, Вожак дал понять Вовке, что хочет видеть снова, как тот открывает ее. Не задумываясь, Вовка быстро открыл и эту банку, после чего протянул ее предводителю дикарей. На этот раз Вожак взял консервы. Опасливо озираясь, он выудил кусок рыбы и положил в рот.
Гримаса брезгливости исказила его лицо. Выплюнув рыбу на траву, он с недоумением уставился на Вовку и протянул ему банку.
Тем временем Подхалим поднял брошенный Вожаком хвост селедки и, не задумываясь, стал жевать с таким видом, будто до этого момента ничего более вкусного не ел. Дикари с удивлением глазели на него, и на губах одного из них Вовка заметил слюну.
– Ешьте, дяденька! – обратился Тутарев к Вожаку, возвращая банку. – Это же все стерилизовано!
– Так он тебя и понял, – буркнула Сверчкова. Вожак снова взял банку и передал ее соседу. Тот понюхал жесть, опасливо покосился на мальчика, отдал консервы тому, кто стоял рядом, и облизнулся. Спустя несколько минут банка уже побывала у всех дикарей, но никто из них не рискнул попробовать неведомое кушание. Заметив, что один из соплеменников собирается выбросить консервы на землю, худощавый Подхалим вырвал банку и, оглянувшись на Вожака, довольно быстро уничтожил ее содержимое. Это вызвало ропот у всех его сородичей, но Вожак поднял руку, и гул мгновенно стих.
Воспользовавшись тем, что внимание дикарей было приковано к Вожаку, Вовка быстро поднял с земли еще одну консервную банку, весьма проворно вскрыл ее и передал Галке.
– Ешь! – тихо произнес он. – Вдруг больше не придется.
Галка не стала долго раздумывать. Она взяла у мальчика вилку и быстро одолела половину банки консервированной рыбы. Остальное тут же доел Вовка. Когда он снова подбросил носком туфли пустую банку, Подхалим подпрыгнул и очень ловко поймал ее на лету. Затем он с гордостью водрузил пустую банку на свою голову и победоносно оглянулся на дикарей. Увидев на голове Подхалима заманчиво блестящий предмет, Вожак медленно подошел к нему, бесцеремонно снял с его волос банку и перенес на свою голову. Затем он дал такого тумака Подхалиму, что тот покачнулся и, едва не свалившись, молча побрел в сторону. Один из дикарей разжигавших костер, тоже надел на свою голову пустую банку.
Вожак положил руку на плечо Вовке. Показав пальцем в сторону разложенных на траве предметов и продуктов, он четко произнес:
– Ук!
– Ладно, – согласился Вовка, поняв сказанное Вожаком, как приказание объяснить, что здесь лежит. Он поднял пачку рафинада и, надорвав ее, вынул кусочек. Положив сахар в рот, он с подчеркнутым старанием захрустел. Второй кусок он протянул Вожаку. Тот осторожно надкусил белый кубик и поморщился. Однако распробовав, жадно проглотил остаток. Все смотрели на его рот, ожидая, чем всё это кончится. Вожак закашлялся и сделал гримасу, напоминающую улыбку.
«Понравилось», – подумал Вовка. У него мелькнула мысль, что теперь, может быть, дикари смягчатся и пощадят его с Галкой. Вожак подозвал к себе Подхалима и что‑то сказал ему. Тот молниеносно бросился к рюкзаку, поднял один из рассыпанных возле него белых сухарей, тронул Вовку за плечо. Мальчик взял сухарь и, нарочито причмокивая, демонстративно стал его грызть. Подхалим бросился к сухарям, схватил два куска и протянул их Вожаку.

Но Вожак проявил великодушие: один сухарь вернул Подхалиму, а другой начал грызть сам. Глядя на предводителя, Подхалим с трудом откусил от сухаря кусок и сразу же поморщился. Но на него грозно взглянул Вожак, и кусок быстро был проглочен.
Съев свою половину, Подхалим незаметно бросил остаток на землю. Вовка взглянул на валявшийся кусок одновременно с Галкой. К своему удивлению, они обнаружили не кусок сухаря, а клочок обертки с красивой этикеткой, на которой можно было прочесть:

– Он слопал мыло! – пробормотал Вовка, схватив за руку Сверчкову. – Что теперь будет?
Галка какое‑то мгновение смотрела на Вовку, потом перевела взгляд на худощавого дикаря, у которого беспокойно забегали глаза, и, махнув рукой, ответила:
– Ничего не будет! Видишь, какой он грязный? Хоть изнутри умоется.

Глава десятая

В КОТОРОЙ ДИКАРИ УЛЕПЕТЫВАЮТ БЕЗ ОГЛЯДКИ, А ВОВКА И ГАЛКА ПЛАЧУТ БЕЗ УТАИКИ

Мохнатый мальчишка, не сводивший глаз с неведомо откуда взявшихся пришельцев, вдруг совершенно неожиданно отвлекся и уставился в какой‑то предмет, лежавший около одного из рюкзаков. Проследив за его взглядом, Галка увидела книжку, с которой не расставалась е пионерском лагере. Это была красочная, с яркой обложкой, брошюра «Цветоводство».
Девочка подошла к рюкзаку, подняла брошюру, протянула маленькому дикарю. Тот недоверчиво покосился на Галку, взглянул на изображения цветов и дотронулся пальцами до обложки. Но тут же вскрикнул и отдернул руку.
Вожак неодобрительно заурчал, сделал шаг к юному дикарю и влепил ему легкую затрещину. Мальчишка жалобно захныкал и что‑то проговорил, показывая на Галку. Тогда Вожак сам потянулся к брошюре. Но едва он дотронулся до обложки, как тоже вскрикнул и быстро спрятал руку за спину.
Переглянувшись с Вовкой, Галка недоуменно пожала плечами.
– Принимают за настоящие, живые цветы, – догадался Тутарев. – Неандертальцы, что ты хочешь!
Вслед за Вожаком к брошюре потянулись остальные дикари. Но каждый из них, едва прикоснувшись к обложке с цветной иллюстрацией, вскрикивал и отдергивал руку. Видимо, им казалось колдовством, что цветы, которые можно видеть глазами, нельзя взять руками.
Вожак положил дубину у Галкиных ног, вскинул руки и издал тоскливый протяжный звук. В ту же минуту все дикари положили свои дубинки к ногам Сверчковой и отступили на несколько шагов. Лишь мохнатый мальчишка, у которого не было дубины, растерянно топтался на месте. Окрик Вожака заставил его спрятаться за спину взрослых.
Где‑то за костром послышалось дикое завывание. Галка и Вовка вздрогнули. Прямо на них бежал, размахивая дубиной и корчась от боли, худощавый дикарь, которого Тутарев окрестил Подхалимом. На губах у него пузырилась розоватая пена.
Кто знает, быть может, именно в эту минуту наши герои распрощались бы с жизнью, если б Вожак не преградил дорогу Подхалиму и, подняв обе руки вверх, не закричал страшным голосом:
– Джуу!
Окрик Вожака произвел на Подхалима магическое действие. Он задрожал, бросил дубину и тут же лег на спину.
– Ну и чудеса, – удивилась Галка. – Похоже, они нас боятся.
– Да‑а‑а, – протянул Вовка. – Но это даже хорошо! Теперь у. нас есть шансы на спасение. Надо только держать фасон.
– Это я умею, – весело произнесла Сверчкова и, подойдя к своему рюкзаку, стала что‑то искать в нем.
Дикари следили за ее движениями с явным страхом. Даже Вожак, который считался, вероятно, самым опытным и храбрым охотником, так моргал глазами, словно ему надо было идти к доске, а он не знал, как решается записанная на ней задача.
Порывшись в рюкзаке, Галка вытащила, наконец, какой‑то завернутый в носовой платок предмет и подошла к Вовке.
– Видишь, что я с собой взяла? – спросила она, разворачивая сверток. Это был миниатюрный приемник на полупроводниках.
– Теперь мы им покажем! – не то радостно, не то с угрозой воскликнул Вовка. Он повернул рычажок. Из маленькой эбонитовой коробки полилась мощная русская песня. Пел хор имени Пятницкого:
– Красота твоя с ума меня свела‑а‑а, Иссушила добра молодца меня‑а‑а…
Вожак с ужасом оглянулся на перепуганных сородичей, дико взвыл и бросился бежать в сторону каменистого холма. Худощавый Подхалим мгновенно вскочил на ноги и помчался за ним, стараясь обогнать тех, кто был уже впереди.
А из приемника несся протяжный и ласковый мужской голос:
– Ты постой, посто‑о‑й, красавица моя, Дозволь наглядеться, радость, на тебя!
Спустя минуту возле Вовки и Галки никого не было.
– Техника – сила! – произнес Вовка, передавая приемник Галке.
– Вот уж теперь они нас не тронут, – сказала Сверчкова.
– Суеверие, – вздохнул Вовка.
Он опять повернул рычажок. Хор умолк, раздался барабанный бой, затем послышался четкий женский голос:
– Поиски не дали пока никаких результатов. Однако есть надежда, что исчезнувшие из пионерского лагеря дети вернутся обратно, если только они не свалились в пропасть и не погибли из‑за отсутствия воды и пищи. Впрочем, последний вариант маловероятен, поскольку из опроса свидетелей следует, что в продуктах они не испытывают недостатка. При экономном расходовании еды им может хватить ее на неделю.
Поисковой партией руководит известный альпинист заслуженный мастер спорта Владимир Исидорович Карцев…
… Завтра отправляется в поход еще одна спасательная экспедиция, возглавляемая мастером спорта Алексеем Целовкиным. В составе отряда – восьмерка лучших в республике спортсменов. Удачи вам, дорогие Друзья!

Глава одиннадцатая

В КОТОРОЙ ВЫЯСНЯЕТСЯ, КТО ЫЫХ, А КТО УАУ

Костер, около которого сидели Галка и Вовка, начинал угасать.
Солнце зашло за изломанную линию скал. Прохладный ветер, словно ожидавший этого момента, налетел на пламя, пригнул его к земле и, крепко обжегшись, отпрянул назад.
Девочка зябко поежилась, пригладила растрепавшиеся волосы. Вовка подбросил последние сучья в огонь, беспомощно оглянулся.
– Скоро потухнет, – тихо сказал он, – а подложить нечего. Замерзнем ночью.
– А дубины? – сообразила Галка. – Здесь их хватит на сто костров. Слушай меня, и не пропадешь!
Через несколько минут грозное оружие дикарей мирно пылало в костре.
– Нас ищут, а мы… – Галка вздохнула и уставилась в одну точку.
– Вот если б у нас был не приемник, а передатчик, – мечтательно улыбнулся Вовка, – тогда бы…
– Если б… Как мы отсюда выберемся, когда кругом скалы? Это, наверно, дно пропасти. Как ты думаешь?
– Конечно. Куда ни глянь, везде верхотура, а в середке вроде как площадка.
– Стакан, только огромный и каменный.
– Может, вернемся в свою пещерку, а, Галка?
– Костер потухнет. А сейчас уже темно. Видишь, звезды высыпать стали. Тут и волки, я думаю, водятся.
– Волки – что! Волки – не страшно, а вот если…
– Волки – не страшно? – ахнула Галка. – А ты что же, как барон Мюнхгаузен будешь с ними расправляться– через горло за кишки наизнанку выворачивать?
– Да они же огня боятся, вот и не страшно. А если пещерный медведь нагрянет…
– Ну, а медведь не боится огня?
– Пока он испугается, мы первые сиганем от костра, а ему только это и нужно.
– Трусишь?
– Нет. Это я просто так. Одолеем, не бойся. Представляешь? Подходит к нам огромный пещерный зверюга, а мы его – хрясь дубиной между глаз! И мясо будет, и шкура мягкая, теплая.
– О таком случае я уже слыхала. Или читала.
– Где? О чем?
– Ну, насчет шкуры неубитого медведя. Тут с нас скорее сдерут.
– Ладно, без паники! – прикрикнул Вовка, невольно содрогаясь при мысли об этой неприятной процедуре.
– И куда они подевались? – вслух подумала Галка.
– Скучаешь?
– А тебе весело?
– Не очень.
Галка зевнула. Поворошив щепкой костер, она тихонько запела:
– Взвейтесь кострами, си‑и‑и‑ние ночи…
Вовка посмотрел на нее жалобными глазами, покосился на рюкзак.
– Может, лучше приемник включить?
– Питание надо экономить, – строго ответила Сверчкова.
– Послушай, Галка, а что если у этих неандертальцев есть дрессированный медведь, и они побежали за ним, чтоб натравить на нас? Знаешь, вроде мести.
– Ой, не пугай! Да и откуда у них дрессированный медведь? Их самих надо…
– Дрессировать?
– Ну, людей не дрессируют. А им нужно… Вот забыла, как это называется. Мой папа еще так любит говорить. – Тут девочка на секунду взгрустнула, а потом вдруг выпалила – Вспомнила: работать над собой!
– Ага, это значит – лекции слушать, газеты читать, в театры ходить, из книжек главные мысли выписывать, – съязвил Вовка. – Как раз занятие для неандертальцев.
– И чего ты такой ехидный? В кого ты, интересно, а? – Я самородок.
– Послушай, самородок, а знаешь…
Галка не успела договорить. Поблизости раздался такой страшный рев, что у нее язык прилип к нёбу. Стоит ли упоминать, что и Вовка почувствовал себя не лучше, когда при свете костра увидел, как к ним подходит на задних лапах какой‑то огромный зверь. Мигом окинув его взглядом, мальчик успел обратить внимание на большую медвежью голову и какие‑то необыкновенные ноги, очень напоминающие человеческие, но кое‑где покрытые густым мехом.
Оглушительно визжа (от храбрости, надо полагать, а не от страха; ведь, насколько нам известно, он считал себя человеком храбрым), – оглушительно визжа, Вовка схватил горящую головню, швырнул ее прямо в звериную морду, быстро поднял дубину и отскочил назад, готовый к отражению нападения. Галка выхватила из костра пылающую деревяшку и замахала ею перед самым носом нежданного гостя.
Животное, видимо, опешило. Взвыв от обиды, оно опустилось на четвереньки. И тут произошло такое чудо, что и Галка, и Вовка оцепенели. Медвежья голова скатилась к костру, будто ее снесли ударом сабли, и ребята увидели насмерть перепуганное лицо Вожака племени низколобых.
Только теперь они заметили еще одну фигуру – худощавого дикаря. Он стоял позади и трясущимися руками держал такую огромную полуобглоданную кость, что ею можно было оглушить быка.
Подхалим почти одновременно с Вожаком упал на четвереньки и, застыл, ожидая, очевидно, кары от рук таинственных людей, пришедших неизвестно откуда, могущественных, как никто на земле. Но кости из рук не выпустил.
Первой опомнилась Галка. Она бросила в костер дымящуюся деревяшку и отряхнула руки. Дикари задрожали, восприняв этот жест как угрозу. Вовка тоже пришел в себя. Положив дубину, он с недоумением посмотрел на Галку.
– По‑моему, они пришли на переговоры, – заметил Тутарев.
– И не просто, а со взяткой, – уточнила Сверчкова.
– Чудачка, какие взятки у неандертальцев? Это просто подарок.
– Взяточники всегда так говорят. Ну, так что же мы будем делать?
– Эй, вы! – Вовка осторожно отодвинул от костра медвежью голову и похлопал Вожака по спине. – Вставайте, мы же не помещики.
Дикари не шевелились.
– Ну, поднимайтесь, дяденьки, – подала голос Галка. Дикари дрожали так, что, вероятно, в эти секунды где‑нибудь включился самописец сейсмического прибора.
– Что у вас там? – ворчливо спросил Вовка. Он сделал шаг к Подхалиму и брезгливо взял из его рук тяжелую кость со скудными следами мяса. – Ого, Галка, тут больше пуда, наверно, будет! – И он опустил кость на тлеющие угли. В носу защекотало.
Не успел Вовка отряхнуть пальцы, как Вожак и Подхалим, словно по команде, вскочили с четверенек и воздели руки к небу. Так они простояли с минуту, не произнося ни звука и не двигаясь. Наконец, Вожак сел у костра на траву. Подхалим, заглянув ему в лицо, последовал его примеру.
– Садись, Вова. С нами хотят говорить.
– Интересно, на каком языке?
– Мимика и жесты, – ответила Галка тоном учительницы, объявляющей тему урока. – Смотри, они совсем ручные!
– Ты знаешь, – тихо произнес Вовка, – если б они нас не боялись, я, кажется, умер бы со страху.
– Держись, Тутарев! – строго сказала Сверчкова. – Начинается важный разговор. На пальцах.
– Вот если бы научиться по‑ихнему говорить, – вздохнул Вовка.
– Успеем. Итак, – строго обратилась Галка к Вожаку, – что вы хотите?
– Только короче, – добавил Вовка.
Вожак переглянулся со спутником, и они легли на траву, лицом к звездному небу. В этой позе они пребывали до тех пор, пока Галка не дотронулась до одного из них рукой.
– Вставайте, вставайте, – сказала она, чувствуя неловкость оттого, что эти взрослые люди так унижаются.
Дикари, словно поняв девочку, поднялись и снова сели. Вожак болезненно наморщил лоб, видимо, соображая, как вести себя дальше. Наконец, он встал и, подняв руку, сказал:
– Зуу хриа!
– Зуу хриа! – повторил Подхалим, вскочив на ноги с необыкновенной резвостью.
– Зуу хриа? – невольно переспросил Вовка. – А что это значит?
Услышав Вовкин вопрос, Вожак и Подхалим удивленно переглянулись. Их явно поразило то, что мальчик сразу же сумел произнести такие же слова, как они.
– По‑моему, это не неандертальцы, – задумчиво произнесла Галка. – Слыхал, как они разговаривают? Интересно, что такое это самое «зу…» Как там?
– Зуу хриа! – подсказал Вовка.
Дикари, словно по команде, снова распластались на земле и пролежали, пока Галка опять не подала им знак подняться.
– Может, у них племя так называется? – предположила Сверчкова.
– Кто знает… Давай объясним, как нас зовут!
– Эй, – улыбнулась Галка, притрагиваясь к руке. Вожака. – Будем знакомы. Вот его зовут Вовкой. – И она ткнула Тутарева в грудь. – Вовка!
– Офх? – переспросил Вожак.
– Да, да! Вовка! – обрадовано подтвердил мальчик. – Правильно: Вов‑ка! А вот ее зовут Галей. Га‑ля!
– Аль?
– Ну и морока с ними, – вздохнул Вовка. – Все по‑своему переиначивают. Но надоже узнать и их имена! – С этими словами Вовка ткнул пальцем в грудь Вожака.
То, что произошло вслед за этим, до крайности поразило ребят. Галке показалось, будто Тутарев свалил огромного дикаря с ног одним прикосновением пальца. Вовка же никак не мог понять, почему Вожак повалился навзничь, едва ощутив анекдотически слабый толчок его, Вовкиной, руки.
Между тем Вожак и Подхалим, упавшие на спину, все еще продолжали лежать на земле.
– Вставайте, граждане неандертальцы, – сказала Сверчкова, тронув Вожака за руку. – Мы же еще не дознакомились!
Вожак, а за ним и Подхалим встали и с явным страхом воззрились на Вовку.
– Ну, хорошо, – улыбнулась Сверчкова, – меня зовут Галкой, его – Вовкой, а вас?
Дикари продолжали молча глядеть на Вовку, словно никто ни о чем их не спрашивал.
– Давайте закругляться, – не выдержал мальчик. – Нам холодно и мы хотим спать. Как вас зовут? Вот вас, например?
И мальчик дотронулся до руки Подхалима.
– Просто обалдеть можно! – не выдержала Галка, видя, что дикари по‑прежнему молчат. – Ну, меня зовут Галкой, понимаете? Гал‑ка! – Тут Сверчкова стала хлопать ладонью по своей груди. – А его– Вовкой. Вов‑ка! А вас? – И девочка показала на Подхалима.
Словно выйдя из оцепенения, Подхалим перевел, наконец, взгляд на Сверчкову и, несколько раз ткнув себя пальцем в грудь, произнес одно слово:
– Уау!
– Уау? – переспросила Галка, указывая пальцем на Подхалима.
– Уау! – подтвердил Подхалим и этим самым отрекся от позорного прозвища, которым заклеймил его Вовка.
– Очень приятно, – вежливо улыбнулась Сверчкова. Уау дотронулся рукой до груди Вожака и очень громко сказал:
– Ыых!
– Ыых! – повторил за ним Вожак и, ткнув себя пальцем в грудь, еще раз произнес – Ыых! – При этом он с каким‑то недоумением посмотрел на Вовку.
– Уважаемый Ыых! – сказал Вовка. – Мы хотим спать! – И, соединив свои ладони лопаточкой, Тутарев положил на них голову.
Ыых что‑то сказал Уау. Тот стал вращать зрачками и покосился на уже начавшую подгорать кость.
– Ешьте сами, – перехватив взгляд Уау, отказалась Галка. – Мы уже сыты.

– Да разве они поймут! – досадливо махнул рукой Вовка.
– Офх, – неожиданно произнес Ыых, – Каа муу!
– Каа муу, – повторил Уау и показал рукою куда‑то в сторону невидимого теперь каменистого холма. – Яудж!
– И я уже, – махнул рукой Вовка. – Мне все равно. А тебе, Галка?
– Мне тоже, – ответила девочка и, задумавшись, спросила – Вовка, а ты знаешь, почему Ыых упал, когда ты дотронулся до него пальцем?
– Не знаю.
– А я знаю! – Почему?
Да вспомни, что ты сказал перед тем, как он упал. Обожди, обожди, – наморщил лоб Тутарев, – дай вспомнить. Ага! Вспомнил! Я сказал, что мы должны узнать как их зовут!
– Нет, ты сказал так: «Но надо же узнать и их имена.»
– Ну и что?
– Когда ты произнес «и их имена», дикарю показалось, что ты угадал его имя – Ыых, и он упал от удивления.
– Верно, Галка, – улыбнулся Тутарев. – Оказывается, ты можешь иногда рассуждать логически.
– Не иногда, а всегда! И вообще всегда слушай своего шефа!
Ыых и Уау глядели на ребят с чувством страха и уважения. Заметив, что они умолкли, Ыых взял Вовку за руку и сказал:
– Офх, Каа муу! Яудж!
– Нас приглашают в гости, – догадалась Сверчкова. – Собирайся!
– Ну что ж, собираться так собираться, – согласился Тутарев и взялся за рюкзак.

Глава двенадцатая

В КОТОРОЙ ВОВКУ И ГАЛКУ ПРЕДСТАВЛЯЮТ ЛЮДЯМ ПЛЕМЕНИ КАА МУУ

У входа в пещеру расположилась большая группа дикарей. Здесь находились все – мужчины, женщины, дети, старики и старухи. Судя по охватившему их возбуждению, можно было понять, что появление юных пришельцев ожидалось давно и с нетерпением. Интерес возрастал с каждой минутой, и к их приходу, естественно, готовились так же, как готовились бы наши люди к прибытию с гор самого настоящего снежного человека или подлинного экземпляра молодого неандертальца.
Надо полагать, любопытство, смешанное со страхом поглощало их целиком. И это любопытство, конечно, было значительно большим, нежели любопытство, с которым современные люди ожидали бы появления неандертальца, – уже хотя бы потому, что современный человек заранее знал бы, как должен выглядеть дикарь и на что он способен. А эти дикари никакого понятия о нашем человеке не имели и готовы были ожидать чего угодно. Если же учесть, что в толпе, расположившейся у входа в пещеру, находились и те, кто уже видел наших героев можно представить, какие чувства вызвали у их соплеменников рассказы о том, свидетелями чего они явились в прошедший день.
…Впереди шел Ыых, держа на вытянутых руках медвежью голову. За ним следовали Галка и Вовка. Шествие замыкал худощавый Уау. Он нес ту самую кость, никак не желая с нею расстаться.
Дикари, столпившиеся у костра, рухнули на землю и распластались, обратив лица к небу. Ыых подошел к входу в пещеру и, не выпуская из рук медвежьей головы, громко произнес:
– Каа муу, джуу!
Все вскочили на ноги и в безмолвии уставились на Вовку и Галку. Тутарев успел пересчитать дикарей – здесь их оказалось двадцать девять человек, включая трех малышей, которым можно было дать не более чем по два – три года каждому.
Едва Вовка закончил подсчет, как Ыых бережно опустил на одну из гранитных глыб голову медведя, а Уау положил ношу на камень, возвышавшийся рядом. Дикари были, видимо, удивлены действиями Вожака и издали какое‑то неопределенное восклицание. Тотчас же они о чем‑то заговорили между собой, жестикулируя и гримасничая. Однако Ыых быстро положил этому конец, подняв руку и снова произнеся уже знакомую нашим героям фразу:
– Каа муу, джуу! Наступило молчание, и Ыых, не опуская руки, произнес короткую речь. Ребята не могли, конечно, ничего понять, но догадались по жестам, что Ыых призывал хорошо относиться к пришельцам.
Когда Ыых кончил говорить и опустил руку, дикари вытянулись в нестройную колонну и стали по одному приближаться к нашим героям. К удивлению Вовки, ожидавшего, что все они будут здороваться за руку, дикари, подойдя к нему и Галке, поворачивались к ним весьма непочтительно спиной и опускали голову.
Переглянувшись с Галкой, Вовка непонимающе пожал плечами и шепнул: – Вот чудаки!
– Наверно, обычай такой, – тихо сказала Сверчкова, пошатываясь от усталости. – И долго еще они будут нас мучить своими церемониями?
– Потерпим, – вздохнул Вовка. – А, старый приятель, здорово! – Он положил руку на плечо опешившему дикарю, еще не успевшему повернуться к нему спиной. Это был тот самый мальчишка, с которым они столкнулись в пещере. Мальчишка боязливо оглядывался, не зная, что предпринять, но здесь послышался голос Ыыха, внимательно следившего за всем происходящим;
– Гиу, аиф!
Недавний противник Вовки вздрогнул, быстро повернулся к нему спиной и нагнул голову. Постояв несколько секунд в этой позе, он встал спиной к Галке и пошел прочь, даже не оглянувшись.
Когда все племя проделало эту процедуру, Ыых кивнул Уау. Тот повторил уже утомивший наших ребят ритуал и отошел в сторону. Теперь была очередь Ыыха. Он подождал, пока соплеменники прекратят шум, и с торжественным видом закрыл руками глаза. На мгновение застыв в этой позе, он, все время пятясь, подошел к Вовке и, нагнув голову, замер. Затем, также пятясь, он приблизился к Галке и сделал то же самое.
И лишь теперь Ыых, отняв от лица ладони, поднял руки к звездному небу.
– Зуу хриа! – громко произнес он. – Каа муу зуу хриа!
– Зуу хриа! – повторил за ним нестройный хор.
– Ты что‑нибудь понимаешь? – дотронулась до Вовкиного плеча Сверчкова.
– А что тут понимать, – спокойно ответил Тутарев. – Племя называется «Каа муу», дикари нас сегодня не зажарят, а остальное – пустяки. Давай попросим, чтобы нам дали поспать, а то мы сейчас с ног свалимся.
Как бы угадав Вовкино желание, Ыых указал рукой на пещеру и коротко произнес:
– Яудж!
Через несколько минут Вовка и Галка, едва успев снять обувь, повалились, как подкошенные, на какую‑то шкуру в пещере и тут же заснули таким крепким сном, что даже десятибалльное землетрясение могло пройти для них незамеченным.
В жизни племени Каа муу это была, очевидно, единственная ночь, когда никто из мужчин, женщин и стариков не сомкнул глаз: все они с жадным любопытством всматривались в лица спящих пришельцев, вселявших невольный страх и почтение.

Глава тринадцатая

СВИДЕТЕЛЬСТВУЮЩАЯ О ТОМ, ЧТО ИНОГДА С НЕАНДЕРТАЛЬЦАМИ НАДО УХО ДЕРЖАТЬ ВОСТРО

Как чувствовали себя Вовка и Галка в первые дни жизни среди людей племени Каа муу?
Поскольку это почти невозможно передать обыкновенными словами, нам остается надеяться, что любой из читателей сумеет все понять без тех лишних описаний, на какие иногда пускаются авторы, умеющие тратить полтора часа читательского времени на изображение секундного раздумья одного из героев.
Скажем одно – им было не очень‑то весело!
– А теперь, когда мы отдали дань их чувствам, вполне резонно перейти к изложению событий, происшедших через неделю после встречи Вовки и Галки с неандертальцами.
Откровенно говоря, нельзя поручиться головой, что дикари, к которым попали пионеры, представляли собою, как это вначале показалось ребятам, именно неандертальцев. Хотя, может быть, с точки зрения науки, это племя непременно следовало называть неандертальским. Но разве в пещере имелась какая‑нибудь, деталь, подтверждающая такую догадку? Неужели читатели могли бы поверить, что у входа в пещеру к скале была наглухо привинчена мраморная плита с надписью: «Племя неандертальцев. Пещера № 9. Стучать дубиной»?
Что и говорить, первая неделя общения с дикарями принесла Вовке и Галке немало огорчений, которые, впрочем, изредка чередовались с забавными сценками и маленькими радостями.
Так, к своему удивлению, ребята заметили, что трое малышей, несмотря на явные запреты взрослых, почти не отходили от новых знакомых. Когда Галка взяла одного из них на руки, на лицах женщин появилось выражение самого настоящего ужаса.
Всю неделю Галка и Вовка ничем не занимались, если не считать двух‑трех попыток осмотреть местность. Но попытки эти кончились тем, что, пройдя несколько десятков метров по опаленной зноем земле, они вынуждены были возвращаться на место, ибо за ними по пятам следовала чуть ли не вся орда. Кормили ребят очень скудно, и Вовка с Галкой не раз вспоминали о тете Даше, которая готовила такие вкусные щи и котлеты, не говоря о знаменитом кавардаке, служившем предметом гордости лагерной поварихи и объектом зависти других кулинаров.
Упоминая об огорчениях, выпавших на долю наших героев в первую неделю пребывания на стоянке низколобого племени, нельзя умолчать об одном случае, который особенно запомнился Вовке и Галке и вызвал в их сердцах чувство тревоги за свое будущее.
Уже на второй день, проснувшись поутру, Вовка заметил, что его рюкзак выглядит так, будто за ночь он высох. Вывалив содержимое на шкуру, служившую ребятам постелью, Вовка с горечью обнаружил пропажу некоторых предметов. Исчезли обе стальные вилки и обе алюминиевые ложки, обе отвертки, маленький стальной молоток и столовый ножик. Галка, молча наблюдавшая за тем, как Вовка пересчитывает сохранившиеся вещи, стала разглядывать его рюкзак и обнаружила в Нем рваную дыру, пропоротую, очевидно, осколком кремня. Через несколько секунд выяснилось, что такая же дыра зияет и в рюкзаке Галки. Девочка заметила недостачу тюбика «Хлородонта», всех шести катушек разноцветных ниток, консервного ключа, зубной щетки, мешочка с солью, мыльницы и двух коробков спичек.
– Подлые ворюги, – пробормотал Вовка, опомнившись, наконец, от потрясения. – Обокрасть спящих!
– Ладно. Обойдемся. – Галка стала укладывать в рюкзак приемник, бинокль, два полотенца, три коробка спичек, ситцевые платья, трусики и брошюру о цветоводстве– все, что сохранилось у нее после ночного ограбления. Вовке не оставалось ничего другого, как спрятать в карман случайно уцелевший складной нож и рогатку, а остаток сухарей, карманный фонарик и батарейки переложить в Галкин рюкзак.
Это происшествие навело наших героев на мысль, что с неандертальцами, или как они там называются, надо ухо держать востро, даже если те и бросаются наземь в знак уважения и повиновения.
Все последующие дни ребята внимательно приглядывались к пещерным жителям, надеясь увидеть в руках кого‑либо из них похищенные вещи. Но, кроме пустых консервных банок, уже болтавшихся на бедрах двух дикарей, они ничего не заметили. Обладатели же банок вели себя так, будто это были не простые жестянки, а по крайней мере золотые шпаги: их лица светились гордостью, а походка стала медлительней. Несмотря на случившуюся неприятность, Галка и Вовка не могли без улыбки наблюдать за этими первобытными щеголями, явно хваставшими утилем, на который не обратил бы внимания даже самый жадный старьевщик.
– Просто удивительно, – прошептал однажды Вовка, обсосав кость с остатками зажаренного мяса. – Они на нас смотрят такими глазами, словно совесть у них чиста и они никогда нас не обворовывали!
– И чего ты все хнычешь? – возмутилась Галка. – Слушать противно. Я не знала, что ты такой жадный да мелочный. Точно, как неандерталец. Нехорошо.
– А воровать – хорошо?
– Нет. Но на то они и троглодиты. Пещерные жители. А ты человек современный.
Вовка покраснел.
– Я не жадный, – промямлил пристыженный охотник за Снежным человеком. – Просто эти вещи могли бы нам пригодиться.
– Для чего?
– Чтоб выбраться отсюда.
– Тогда другое дело, – кивнула Галка. Однажды утром, едва проснувшись, ребята заметили, что все, кто находится в пещере, чем‑то чрезвычайно возбуждены. Мужчины то входили, то выходили. Женщины занимались каким‑то странным делом – лежа на одной шкуре, облизывали мех другой. Дети ползали между ними, то и дело получая тумаки и даже не обижаясь на это.
Наконец в пещере появился Ыых. Вовка сразу заметил на нем новую шкуру, а Галка обратила внимание на новое ожерелье, украшавшее его могучую загорелую шею. Внимательно присмотревшись, девочка увидела среди нанизанных на толстую жилу блестящих белых ракушек шесть катушек цветных ниток и консервный ключ.
Толкнув локтем Вовку, девочка показала глазами на ожерелье Ыыха и многозначительно вздохнула.
– Все ясно, – прошептал Вовка. – У него сегодня день рождения: видишь, как вырядился. И хотя бы какие‑нибудь угрызения совести!
– Она у него в первобытном состоянии.
Девочка хотела еще что‑то сказать, но Ыых подошел к ним и, распластавшись на шкуре, замер в строгом молчании. Его примеру последовали другие обитатели пещеры.
Поднявшись, Ыых показал рукою на выход и торжественно произнес:
– Офх! Зуу хриа Каа муу! Джжий мии кии!
Ребята, уже успевшие подняться на ноги, непонимающе переглянулись. Вовка силился вспомнить, что означают сказанные Вожаком слова, но память подводила мальчика.
– Он тебя куда‑то зовет, – тихо проговорила Галка.
– Мы пойдем вместе! – решительно заявил Тутарев, показывая глазами на Сверчкову.
Ыых, видимо, догадался о значении произнесенных мальчиком слов и нахмурился. Затем он положил на плечо Вовке свою мохнатую жилистую руку и сказал:
– Офх мии кии! Офх джжий!
Уступив Вовке дорогу, Ыых подождал, пока тот двинется к выходу, но когда Галка последовала за ним, предостерегающе поднял руку.
– Я тоже пойду! – сказала Сверчкова. – В конце концов, я шеф.
– Джуу, Аль, джуу, – сурово произнес Ыых и указал девочке место на шкуре. – Аиф! Офх джий мии кии!
– В общем, пока посиди в пещере, – пояснил Вовка.
– А вдруг они тебя съедят? – жалобно произнесла Сверчкова.
– Чудачка! Если б они захотели, мы бы уже давно переварились у них в желудках! Не реви, я скоро вернусь. Шефствуй надо мной мысленно.
С этими словами Вовка вышел. Вслед за ним двинулся Ыых. Но Вовка тут же вернулся, порылся в Галкином рюкзаке, извлек оттуда бинокль и карманный фонарик.
– На всякий случай. – Он выбежал к Ыыху, ожидавшему у выхода. На бегу Вовка ощупал карман. Рогатка и нож были на месте.

Глава четырнадцатая

СОДЕРЖАЩАЯ ОПИСАНИЕ ПЕЩЕРЫ, В КОТОРОЙ НАХОДИЛОСЬ РОГАТОЕ БОЖЕСТВО, И ИЗЛАГАЮЩАЯ КОЕ‑КАКИЕ СОБЫТИЯ

Они шли гуськом. Впереди шествовал Ыых с целой связкой деревянных копий, оканчивавшихся каменными наконечниками, за ним следовал Вовка, в затылок которому дышал Уау, тоже державший под мышкой копья. Сзади них шагали остальные семнадцать дикарей, вооруженных такими же копьями и дубинками.
Вовка то и дело спотыкался об острые камни, будто нарочно разложенные на тропе, и  не переставал удивляться выдержке неандертальцев, которые продвигались свободно, словно под их ногами была ковровая дорожка. Впрочем, шли они медленно, и Вовка не раз вырывался вперед.
«Недоразвитая публика, – подумал Вовка. – А еще командуют».
Вскоре тропа, что вилась между огромными глыбами гранита, поползла вверх, и  Вовка почувствовал, что идти становится труднее. Однако пугало не это. В  голове мелькали самые разнообразные догадки о цели путешествия, в которое он был вовлечен. То ему казалось, что дикари ведут его на расправу, – но тогда совсем непонятно, для чего им потребовался такой длинный путь; то ему чудилось, что его собираются отправить туда, откуда он пришел, – но тогда оставалось загадкой, почему Галку оставили в пещере; то у него возникало опасение, что его хотят обменять на пленного, находящегося в руках другого племени, – но в этом случае нужно было предполагать у неандертальцев более развитое мышление.
Так и не придя ни к какому выводу, Вовка решил больше ни о чем не думать и положиться на судьбу. Собственно, в его положении больше ничего не оставалось делать, ибо никакая хитрость одиннадцатилетнего мальчика не могла противостоять грубой физической силе девятнадцати взрослых здоровых дикарей.
Махнув на все рукой, Тутарев беззаботно следовал за Ыыхом и даже, к изумлению неандертальцев, два раза проскакал несколько метров на одной ноге. Один из дикарей, шедших за ним, попробовал повторить этот номер, но сразу споткнулся и упал, за что тут же получил увесистый подзатыльник от Уау.
Тропа все поднималась вверх и уже терялась где‑то вдали среди низкорослого кустарника, окаймлявшего неожиданно выросшую перед глазами скалу.
«Сколько же еще шагать?»– тоскливо подумал Вовка, но в ту же секунду послышался несколько охрипший голос Ыыха:
– Каа муу! Джуу!
Все остановились. Уау подал какую‑то команду, и пятеро дюжих дикарей принялись двигать к месту, где стоял Ыых, огромный камень зеленовато‑голубого оттенка. Через несколько минут это удалось. Ыых издал явно одобрительный звук. Затем он ловко вскочил на камень, и его ноги оказались выше головы Тутарева.
– Мни кии! – негромко произнес Ыых и поднял руку. Проследив за направлением его руки, Вовка только сейчас заметил, что в скале, на высоте около трех метров от тропы, виднеется небольшое отверстие. Мальчику даже показалось, что оно светится.
Ыых ловко подпрыгнул и забросил в отверстие связку копий. Затем он каким‑то неуловимым для глаз движением тела мелькнул перед Вовкой и схватился за выступ скалы у самого отверстия. Через несколько секунд он уже выглянул оттуда и подал знак Уау. Тот быстро вскочил на камень, передал Ыыху свои копья и протянул руку Вовке.
«Эх, будь что будет!», – подумал мальчик, чувствуя, как у него заколотилось сердце, и протянул обе руки Уау.
Спустя несколько минут, когда все уже пролезли через отверстие в скале и очутились в низкой полутемной и сырой пещере, Ыых взял Вовку за руку (отчего у мальчика пошли мурашки по телу) и, пригнувшись, двинулся вперед, туда, где, как это теперь ясно увидел Тутарев, брезжил слабый оранжевый огонек. Все остальные молча двинулись за ними.
Вспомнив, что у него в кармане находится электрический фонарик, Вовка вынул его и, несколько раз щелкнув кнопкой, включил свет. Что тут сделалось! Ыых, державший его за руку, отпустил ее и, слабо ахнув, распластался на щебне. Его примеру мгновенно последовали остальные. Вовка осветил попеременно каждого дикаря. К своему удовлетворению, мальчик заметил, что едва пучок света касался лица кого‑либо из неандертальцев, тот вздрагивал и отворачивал исказившееся от страха лицо.
Долго так продолжаться не могло, и Вовка выключил фонарик. С минуту дикари лежали не шевелясь, но когда Тутарев произнес: «Вставайте!», все они, будто поняв его, поднялись на ноги.
Ыых снова протянул Вовке руку, и на этот раз мальчик почувствовал, что лохматая кисть дикаря дрожит.
Наконец из‑за поворота ударил яркий оранжевый свет, и Вовка увидел, что перед ним большая пещера, освещенная пламенем костра.
Медленно вошли в пещеру. Возле кучи горевшего хвороста стоял низкорослый дикарь. При появлении своих соплеменников он как‑то странно забормотал и слегка согнулся. Вовка не сразу заметил, что хранитель костра горбат, но когда тот повернулся в профиль, стало очевидным наличие этого физического недостатка.
По знаку Ыыха горбун подбросил сучьев в костер и отошел в сторонку. И только теперь Вовка, наконец, обратил внимание на странную фигуру, видневшуюся в глубине пещеры. На большом плоском камне лежало сделанное, видимо, из глины туловище какого‑то животного. Вовка долго вглядывался в эту грубо сработанную, неуклюжую скульптуру и никак не мог понять, кого она изображает. Мысленно поставив ваятелю двойку за такую работу, мальчик стал ждать, что будет дальше. Повернувшись к Ыыху, стоявшему посреди умолкших дикарей, он вдруг заметил в руках у него голову козла с большими саблевидными рогами. Точь‑в‑точь такого козла Вовка видел когда‑то в зоопарке.
Случайно повернув голову в сторону одного из наименее освещенных углов пещеры, мальчик увидел какие‑то поблескивающие предметы. Вовка внимательно вгляделся в темень и вскоре, к своему удивлению, различил сложенные в кучу вещи, пропавшие у ребят. Здесь лежали вилки и ложки, две отвертки, молоток и тюбик «Хлородонта», зубная щетка, две мыльницы, мешочек с солью и два коробка спичек.
Вовка вспомнил, как стыдила его Галка за мелочность, и опять покраснел. И вправду, зачем ему ложки, если супу у неандертальцев и в помине нет? А вот молоток и отвертка пригодились бы. Может, удастся, вбивая отвертки в отвесную стену котловины, подняться наверх и уже потом на веревке вытащить Галку.
Но как забрать инструменты у неандертальцев? Надо подумать.
Тем временем Ыых медленно подошел к глиняному изваянию и, слегка приподняв рогатую голову, насадил ее на туловище. Вовку это отвлекло. Он невольно улыбнулся. Однако, заметив недоброжелательные взгляды неандертальцев, молча наблюдавших за ним и за действиями Ыыха, он снова стал серьезным. Его так и подмывало объяснить дикарям, что туловище козла не может быть меньше головы. Впрочем, Вовка быстро оставил эту мысль, так как, водрузив козлиную голову на глиняную статуэтку, Ыых очень быстро отскочил назад и схватил одно из лежавших в куче копий с каменным наконечником. В ту же секунду неандертальцы вооружились такими же копьями. Их лица стали свирепыми. Даже при тусклом освещении было видно, как подергиваются у них мускулы.

Все расступились. В образовавшемся полукруге остался один Ыых. Взмахнув копьем, он начал подпрыгивать, то и дело издавая протяжный звук. Дикари подхватили этот звук, но не двинулись с места. Ыых стал кружиться, воинственно потрясая копьем, выкрикивая какое‑то слово и запрокидывая назад голову. Затем, под завывания соплеменников, он медленно приблизился к глиняному изваянию. Взмахнув перед самыми рогами козла копьем, он быстро отскочил на несколько шагов назад и диким, полным ненависти и азарта, голосом закричал:
– Мии кии!
– Мни кии! – повторили дикари нестройным хором, и в ту же секунду глиняное изваяние было забросано копьями.
Теперь уже не только один Ыых, а все неандертальцы, включая горбуна, пустились в пляску. Вовка старался определить, как можно называть, исходя из общеизвестных терминов, этот странный танец, но у него ничего не вышло. Ни вальс, ни мазурка, ни фокстрот сюда явно не подходили. Разве что твист или рок‑н‑ролл. Вовка видел, как танцевала твист их соседка Алла. Он долго глядел на пляшущих дикарей. И только когда прекратилась эта сумбурная сцена, понял, что присутствует при традиционном танце охотников в святилище рогатого божества.
Мысли мальчика были прерваны Ыыхом, который подошел к нему, держа в руке копье с каменным наконечником. Протянув копье Вовке, Ыых показал рукой на фигуру козла и каким‑то торжественным голосом произнес:
– Офх! Мии кии!
«Вот это положение, – подумал Вовка. – Как же я будут метать это проклятое копье, если сроду не держал его в руках? Ведь наверняка промахнусь. А вдруг у них обычай – убивать тех, кто промажет? Эх! Сколько раз учили дурака на уроках физвоспитания копье бросать– не хотел, отлынивал. Теперь вот кусай себя за локоть».
Мальчик взглянул на глиняную скульптуру и невольно пересчитал вонзившиеся в нее копья. Их было двадцать – ровно столько, сколько дикарей находилось в пещере. Вовка мысленно уже распрощался с жизнью и успел даже подумать о горестной судьбе, которая ожидает Галку, как вдруг в его голове мелькнула мысль, за которую он немедленно ухватился.
Отведя в сторону протянутое ему копье, мальчик поднял руку, как бы призывая Ыыха быть внимательным, и достал из кармана рогатку.
Дикари молча наблюдали за ним. Ыых стоял, держа в руке отвергнутое Вовкой копье, и с удивлением смотрел, как мальчик возится с каким‑то странным предметом, напоминающим два растопыренных пальца с надетой на них толстой жилой, с куском кожи посередине. Вовка вложил в рогатку камешек и прицелился.
Крик изумления вырвался из груди неандертальцев: камешек с силой ударил в козлиную голову и проделал в ней небольшую дыру. Вот здорово! Вовка сам был потрясен своей удачей. Он не знал, что череп козла был стар, лобовая кость в нем настолько обветшала, что ее можно было без труда проткнуть просто пальцем.
Как бы там ни было, выстрел произвел на дикарей небывалое впечатление.
– Мии кии! – восторженно закричал Ыых. – Мии кии, Офх!
– Мии кии, Офх! – повторили дикари. Они не спускали с рогатки сияющих глаз. И Вовка почувствовал себя среди своих.

Глава пятнадцатая

ДАЮЩАЯ НЕКОТОРОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ О ДИКАРСКИХ УЛОВКАХ И ДИКИХ КОЗЛАХ

Дикари отошли от пещеры километра на два, но никто и не думал устраивать привал.
Вовка устал и еле передвигал ноги, мысленно проклиная неандертальцев, забывших, очевидно, что среди них находится мальчишка, которому трудно соревноваться в ходьбе со взрослыми. Впрочем, Вовка мог бы ругаться даже вслух– все равно его здесь не поняли бы.
Внимание мальчика привлек звук, чем‑то напоминавший блеянье. Оглянувшись, Вовка внимательно прощупал глазами участок тропы, который они только что миновали. Он взглянул влево, вправо, задрал голову вверх, но нигде не увидел ничего, что указывало бы на возможность присутствия четвероногих.
«Что за фокус? – подумал он. – Какая‑то загадка, да и только!»
Загадка перестала существовать через несколько минут, когда на тропу из‑за густого куста шиповника, росшего прямо в расселине, спрыгнул маленький сухощавый дикарь. Подойдя к Ыыху, он показал рукой в сторону одного из скалистых утесов и произнес:
– Мии кии!
В глазах Ыыха вспыхнул радостный блеск. Повернувшись к охотникам, он выдержал, видимо, для солидности, паузу и хрипло сказал:
– Джжий!
Тотчас группа неандертальцев разделилась. Часть охотников спустилась по тропе, уходившей круто вниз, остальные продолжали путь в гору.
Пройдя еще с полкилометра, дикари остановились. Вожак принялся что‑то объяснять им, и по возбужденным лицам неандертальцев Вовка понял – скоро начнется охота. Пятеро дикарей направились вперед. Спустя минуту они скрылись за гранитным уступом скалы. Вскоре Вовка с удивлением заметил, что из‑за того уступа, где только недавно он видел удаляющихся неандертальцев, появилось несколько козлов с огромными откинутыми назад и похожими на сабли рогами. Не успел он издать крик изумления, как уже понял, что это не козлы, а те охотники: не иначе как для маскировки они держали над собою рога давно убитых животных. Потоптавшись несколько минут на месте, они быстро скрылись из виду.
Оставшиеся с Ыыхом неандертальцы внимательно осмотрели копья. Один из дикарей, пробуя каменный наконечник, случайно сорвал его с древка и беспомощно оглянулся. Ыых, сразу заметивший эту оплошность, недовольно пробормотал что‑то и отвернулся. Встретившись глазами с Вовкой, он с минуту морщил лоб, затем подошел к мальчику и, показав на рогатку в его руках, сказал: – Ук!
Вовка вложил камешек, огляделся и заметил невдалеке плоскую глыбу. Дикари замерли в ожидании.
Мальчик туго натянул резинку и отпустил ее. Камень звонко щелкнул о глыбу. Ыых удовлетворенно причмокнул губами. Взяв из рук Вовки рогатку, он заложил в нее чуть ли не целый булыжник и неуклюже прицелился в ту же глыбу. Раздался глухой стон. Затем послышался чей‑то сдавленный вопль. Уау, стоявший в стороне от глыбы, схватился за лоб и повалился на тропу.
Не в таких ли случаях говорят: «Метил в ворону, а попал в корову»?
Озадаченный Ыых с недоумением посмотрел на рогатку и с гневом – на Вовку. Он раскрыл страшную пасть и обрушил на мальчишку поток ругательств на языке каа муу:
– Дуа! Боа! Ик! Лоа!
Вовка не мог бы, конечно, с научной точностью перевести на русский язык бурную речь неандертальца, поскольку еще недостаточно изучил местный диалект; но, судя по выражению Ыыховых глаз, ее содержание, по‑видимому, сводилось примерно к следующему: «Лопух! Твоей паршивой рогаткой только землю ковырять. Тоже мне оружие. Я думал – раз ты всемогущий колдун, то сможешь по‑настоящему помочь нам, бедным, непросвещенным дикарям. А у тебя всё игрушки на уме, хоть ты и пятиклассник. Сам ты ничтожная нонпарель, а других обзываешь. Эх, ты! Даже мне, доисторическому человеку, стыдно за тебя. Марш! Я с тобой больше не играю».
И Вожак с отвращением швырнул рогатку в пропасть.
Что сказать о Вовке? Он страшно не любит вспоминать об этом случае. Знаем одно – Владимир Тутарев в настоящее время терпеть не может людей, забавляющихся рогаткой…
Уау кое‑как поднялся. Потирая огромную шишку, вскочившую на лбу, он подошел к Ыыху, кивнул на Вовку и что‑то проворчал. Неандертальцы принялись совещаться, поглядывая то на Вовку, то на пропасть, куда полетела рогатка.
«Эх! – сокрушенно вздохнул Вовка. – Видно, и мне придется туда нырнуть. Прощай, жизнь! Так тебе и надо, остолоп, сколько раз предупреждала бабушка: «Не доведет тебя рогатка до добра!». Сбылось пророчество…»
Неизвестно, к какому выводу пришли бы неандертальцы в результате зловещего совещания, если бы вдруг не прибежал тот самый, маленький сухощавый дикарь, который встретился им на тропе. Лицо неандертальца выражало растерянность. Он что‑то жалобно лопотал. Дикари загалдели. Выяснилось, что стадо диких козлов, выслеженное охотниками, успело скрыться в неизвестном направлении.
Стараясь обнаружить исчезнувшую добычу, Ыых стал озирать окрестность. Причем он так напрягал зрение, что глаза чуть не выскочили из орбит и не улетели далеко вперед, как черные и скользкие арбузные семечки, которыми мальчишки, разделавшись с красной мякотью, стреляют друг в друга нажатием пальцев. Вовка в бытность свою в лагере любил это занятие, за что неоднократно получал нагоняй, так как дело происходило в столовой.
Сколько Ыых ни таращился, обзор был безуспешен. Стадо как в воду кануло. Чутье подсказало Вовке, что пришел момент восстановить свою пошатнувшуюся репутацию. Он вспомнил о бинокле. И этот удивительный оптический прибор сослужил как Тутареву, так и неандертальцам хорошую службу. Оглядев горы, ликующий Вовка в пять минут отыскал стадо на дальней круче и вновь завоевал расположение племени Каа муу.
– Аа! Маа‑бум! – воскликнул восхищенный Ыых. Это надо было, очевидно, понимать, как – «Вот это да! Ты все‑таки молодчина».
Охотники направились к дальней круче. Впереди двигались те пятеро, что держали над своими головами козлиные рога.
Им удалось подкрасться к животным на расстояние полета копья. Ветер дул со стороны стада, и Вовка ощутил терпкий запах свалявшейся шерсти. Он приподнял голову над огромным гранитным великаном, за которым, затаив дыхание, спрятались неандертальцы, и на какой‑то миг увидел всё стадо. Здесь было четырнадцать великолепных горных козлов с красивыми, загнутыми назад саблеобразными рогами.
Не успел мальчик собраться с мыслями, чтоб представить себе, с чего начнется охота на этих безобидных животных, как над его головой просвистело копье, пущенное сильной рукой Ыыха. В то же мгновение копья метнули еще трое неандертальцев. Вовка увидел, как один из козлов, стоявший ближе других к людям, сделал резкий скачок в сторону. Затем раздалось жалобное блеяние, и животное повалилось на бок. Очевидно, одно копье попало в самое сердце, а когда животное упало, кровь хлынула из раны, в которой торчал лишь кусок сломавшегося древка.
Стадо только теперь заметило выскочивших из засады людей. Самый большой козел издал тревожный звук, рванулся вперед и легко вспрыгнул на утес, видневшийся метрах в восьми от этого места. За ним последовали другие испуганные животные. Однако не все они смогли рассчитать свои силы: три козла сорвались в пропасть, разделявшую утесы. Остальным удалось скрыться, едва они очутились на другой стороне.
Неандертальцы с криками подбежали к краю пропасти. Ыых, возбужденный азартом охоты, искал глазами Вовку. Мальчик, невольно повинуясь, подбежал к нему и остановился, заметив, что рядом зияет не менее чем тридцатиметровая пропасть. Ыых показал рукою вниз. Вовка осторожно подполз к краю и увидел, что там, на каменистом дне провала, лежат три конвульсивно вздрагивающих козла. А возле них легко можно было различить четырех неандертальцев – тех самых, которые спустились вниз по тропе.
Только сейчас мальчику стало понятно, для чего разделился отряд и почему неандертальцы двигались, с такими предосторожностями: это была охотничья уловка, благодаря которой в руках дикарей оказались довольно богатые трофеи.

Глава шестнадцатая

СОСРЕДОТОЧИВАЮЩАЯ ВНИМАНИЕ НА ПРОИСШЕСТВИИ СО СНЕЖНЫМ БАРСОМ, ПРОЯВИВШИМ НЕОСТОРОЖНОСТЬ

Ыых распорядился отправить еще четырех соплеменников в помощь тем, которые остались на дне пропасти и не могли справиться с тушами трех тяжелых животных.
Пока четверка дикарей спешила по известной им тропе вниз, те, кто их ожидал, уже свежевали теплые туши при помощи острых кремневых ножей.
Уау начал было разделывать тушу животного, смертельно раненного Ыыхом, но вдруг прекратил работу. Он увидел, что к нему подходит юный пришелец и протягивает какой‑то блестящий предмет. Дело в том, что Вовка, с состраданием смотревший на усилия Уау, решил ему помочь. Он извлек из кармана складной нож и подал дикарю. Однако тот глядел непонимающими глазами на мальчика, не зная, что делать. Техника, которой пользовался сей юный волшебник, явно пугала Уау. И не без основания. Вспомним о шишке, вскочившей у него на лбу.
«Даже с ножом не умеют обращаться», – подумал Вовка. Тяжело вздохнув, он щелкнул ножом и спрятал его в карман. Однако Ыых заметил это и кивнул:
– Ук! 
Мальчик снова вынул нож. Через полминуты дикари с удивлением наблюдали, как он, ловко отрезав острым лезвием ухо козла, подал этот маленький окровавленный кусочек мяса Ыыху. Тот высоко поднял отрезанное ухо и воскликнул:
– Зуу хриа!
Затем Ыых торжественно вручил козлиное ухо Вовке, сделав одновременно столь недвусмысленный жест, что у мальчика похолодело в груди: Тутареву явно предлагали съесть этот лакомый кусок!
Вовка проклинал ту секунду, когда ему вздумалось показать, на что способен железный ножик, и никак не мог придумать выход из создавшегося положения. Ведь, судя по всему, Ыых оказывал мальчику величайшую честь, уступая право первым попробовать убитую им дичь. И еще не известно, как поступят неандертальцы, если Вовка откажется съесть сырое окровавленное мясо.
Мальчик держал злополучное ухо двумя пальцами и то с отвращением глядел на него, то с ужасом косился на  застывших в неподвижной позе дикарей, которые в эти секунды глотали слюнки и облизывались.
«Эх, была не была!»– с отчаянием подумал Вовка и, закрыв глаза, положил козлиное ухо в рот. Но тут же почувствовал, что его мутит. Выплюнув сырое мясо на ладонь, он беспомощно оглянулся на Ыыха. И в этот момент Вовке пришла мысль вручить ухо козла Уау.
Уау, не веря глазам, взял из рук Вовки кусок сырого мяса и так быстро проглотил его, словно это была таблетка кальцекса.
«Выручил!»– обрадовался Вовка и уже весело посмотрел на Ыыха. Тот весьма одобрительно осклабился. Видимо, ему понравился поступок мальчика, уступившего после большой внутренней борьбы лакомый кусочек старшему.
Через полчаса с разделкой туши было покончено – ее разрезали на части, внутренности завернули в еще клубящуюся паром шкуру. Отрезанную голову с красивыми рогами вручили Ыыху. Он высоко поднял ее, дал сигнал к отправлению и двинулся вперед, не опуская рук.
Неандертальцы снова выстроились гуськом. Теперь они несли не только копья и дубины, но и охотничьи трофеи. Чувствовалось, что настроение у всех поднялось, хотя усталость уже давала себя знать. Видимо, в знак особого поощрения Ыых вручил Вовке с десяток копий, и мальчик с гордым видом шагал по каменистой тропе, время от времени косясь на оружие неандертальцев.
Охотники прошли уже километра три, когда на одном из поворотов тропы увидели соплеменников, тащивших мясо трех горных козлов. Ускорив шаг, насколько это было возможно, они догнали восьмерку неандертальцев. Ыых отдал какое‑то распоряжение, и восемь дикарей сменили тех, кто нес мясо.
Вовка сперва было подивился умению Ыыха распределять силы своей орды, но, подумав, пришел к выводу, что это, в конце концов, явление обычное, поскольку неандертальцы стоят, конечно, значительно выше питекантропов, хотя и ниже современных пятиклассников.
И – странная вещь – подумав о питекантропах, Тутарев мысленно перенесся в те отдаленные времена, когда обезьяночеловек, едва встав на ноги, бродил в поисках растительной пищи по лесам и долинам рек. Уже через мгновение мальчик перекинул мостик к своим более близким предкам. Он вздохнул, вспомнив о том, как его бабушка штопала рубашку, которую он порвал, слезая с дерева.
Никто из дикарей не заметил состояния Вовкиной души. Он постепенно успокоился, хотя время от времени вздрагивал, думая о горе, которое причинили они с Галкой своим родственникам.
До стоянки оставалось, по подсчетам Вовки, не более двух километров, когда Уау, которому Ыых подал какой‑то знак, громко крикнул:
– Джуу! Пхаа!
Это был сигнал к остановке для кратковременного отдыха. Кто‑то повторил слова Уау, и отряд быстро подтянулся к Ыыху. Охотники сложили добычу в одно место, у самой гранитной стены, а сами расположились вдоль тропы. Судя по всему, неандертальцам удобнее всего было сидеть на корточках. Во всяком случае Вовка уже успел обратить внимание на эту деталь еще в первые дни жизни среди людей племени Каа муу.
Сам мальчик предпочел лечь на спину.
Вовка чувствовал, что уже засыпает, когда страшный рев и крики заставили его вскочить на ноги.
Еще ничего не поняв, он кинулся было бежать, но чья‑то сильная мохнатая рука вернула его на место. И только тут мальчик увидел, что произошло. В нескольких шагах от него, вздрагивая в предсмертной агонии, лежало крупное животное породы кошачьих. По всей видимости, это был снежный барс, от голода спустившийся с. огромных высот в надежде на какую‑нибудь легкую добычу.
Запах парного мяса привлек хищника, и он, проявив непростительную для своего возраста неосторожность, совершил свой последний головокружительный прыжок.
Как потом выяснил Вовка, барса успел заметить Бжийя, один из неандертальцев, державший в руке копье. В тот момент, когда хищник уже находился в воздухе, охотник, точно рассчитав, подставил острие копья под тело зверя. Напоровшись на копье, барс все‑таки успел нанести неандертальцу тяжелую рану. К счастью, несколько дикарей быстро добили нежданного гостя копьями и дубинками, а пострадавшего соплеменника оттащили в сторонку.
Раненый долго не мог прийти в чувство. Ыых влил ему в рот глоток густого полупрозрачного сока желтоватого оттенка. По всей видимости, неандертальцы пользовались ископаемым медом, ныне известным в Средней Азии под названием мумиё. Автор связывает это название со словом мумия, поскольку именно при бальзамировании умерших фараонов мед употреблялся в составе других лекарств. (Говорят, пчелы появились 53.872.964 года назад).
Охотник открыл глаза. Ыых смазал ему раны, спрятал лекарство в маленький мешочек, напоминающий рыбий пузырь, и тотчас распорядился трогаться в путь.
Раненого понесли три дикаря: один держал за ноги, а двое – они шли сзади – поддерживали под мышки. По дороге неандертальцы часто произносили слово «баа», и Вовка понял, что речь идет о свирепом звере, которого убил один из них.
Охотники добрались до стоянки, когда солнце уже совершило половину пути и потому палило нещадно.
Вовка издали увидел у входа в пещеру огромный костер. Видимо, оставшиеся дома неандертальцы были вполне уверены в удачном исходе охоты и подготовились к обычному в подобных случаях пиршеству.
Тутарев заметил стоявшую рядом с женщинами и детьми Галку. Не зная, как выразить радость, он положил копья на землю, вытер пальцы о штаны и издал громкий свист. В ту же секунду трое неандертальцев, несших раненого, бросили беднягу на землю и кинулись бежать. Вслед за ними, побросав туши животных, рога и стрелы, помчались остальные дикари. И только Ыых, дрожа всем телом, нашел в себе мужество подойти к Вовке и лечь перед ним на спину.
Вовка велел ему встать. Улыбаясь, он попытался объяснить Ыыху, что у них в школе свистеть так здорово умеют даже девочки, хотя за это могут вызвать в учительскую или к директору. Но вряд ли Ыых что‑либо понял из Вовкиного объяснения. Единственное, что до него дошло, так это то, что жизнь его соплеменников находится вне опасности.
– Джуу, Каа муу! – во всю силу своих легких крикнул Ыых.
Его призыв воздействовал. Храбрые охотники вернулись. Раненый, трофеи и стрелы были подняты с земли. Через несколько минут отряд подошел к пещере, где стояли перепуганные Вовкиным свистом неандертальцы и улыбалась Галка, наблюдавшая эту забавную сцену.

Глава семнадцатая

В КОТОРОЙ НАШИ ГЕРОИ ОБМЕНИВАЮТСЯ СВОИМИ ВПЕЧАТЛЕНИЯМИ О ПРОИСШЕДШИХ СОБЫТИЯХ

Пока женщины, к ногам которых были сброшены охотничьи трофеи, разрезали кремневыми ножами на более мелкие куски мясо козлов, Уау снимал шкуру со снежного барса, а Ыых и остальные неандертальцы возились около раненого, Галка отвела Вовку в сторону и с нетерпением стала расспрашивать его о событиях сегодняшнего дня.
Девочка заметила, что он нес копья с кремневыми наконечниками, и поняла это как признак высочайшего к нему доверия со стороны дикарей. Поэтому ей в первую очередь хотелось узнать, за что же он был удостоен такой чести.
– Наверно, долго упрашивал? – усмехнулась Сверчкова.
– Минут сорок.
– А потом?
– Потом я согласился.
– Ты?!
– А кто же? Не я упрашивал, а меня еле уломали.
– Как так?
– Очень просто. Подходит ко мне Ыых, кланяется и говорит: «Уважаемый Владимир Леонидович, сделайте нам, пожалуйста, одолжение, возьмитесь нести оружие!».
– Не болтай!
– А я его спрашиваю: «Как? Просто так, на общественных началах? Не пойдет! У меня семья и Галка на руках… Так что, извините, граждане неандертальцы…».
– Ну, Вовка!
– А ты не нукай. Лучше послушай, что я обнаружил.
Узнав о том, что их вещи находятся в святилище козла, девочка задумалась.
– Что делать?
– Надо утащить все это и где‑нибудь припрятать.
– Значит, ты предлагаешь организовать кражу?
– Крадут чужие вещи, а свои мы просто возвратим по принадлежности. Как‑нибудь я туда залезу, и…
– Почему «я»? Мы вместе поднимемся в пещеру.
– Не боишься, что звери на нас нападут? Честно говоря, я немного сдрейфил, когда увидел барса. А ведь он был уже почти мертвый.
Ответить на этот вопрос Галка не захотела и поэтому постаралась перевести разговор на другую тему. Как бы невзначай она поинтересовалась, хорошо ли мечет копье Вожак.
– Дай бог нам так научиться! – воскликнул мальчик.
– «Дай бог, дай бог», – передразнила Сверчкова, – Наверно, Гошка Чистюлькин был прав, когда говорил, что в тебе есть что‑то религиозное.
– Балбес твой Чистюлькин!
– Вовка, скажи честно, а ты хотел бы сейчас увидеть этого балбеса? – спросила Сверчкова после небольшой паузы.
Вопрос Галки повис в воздухе: Тутарев уставился на нее немигающими глазами и почувствовал, как в его горле невыносимо першит. Чтоб не заплакать, он откашлялся и оглянулся на дикарей, весело копошившихся у костра, на котором уже жарилась свежая дичь.
– Скоро обедать, – вяло произнес он. – Ты когда‑нибудь пробовала жареного горного барана?
– Я тебе о Чистюлькине, а ты мне о баране, – нахмурилась Галка. – Тем более, что это не баран, а козел, горный козел. Нет, ты мне все‑таки скажи, хотел бы увидеть сегодня Чистюлькина?
– Конечно, – признался мальчик. – Я всех хотел бы увидеть – и маму, и папу, и бабушку, и Сурена Капаретова…
– И Эргаша Джамалова, – продолжала Галка, – и Владимира Исидоровича, и Жору Ходулина, и Гену Морковченко, и Людочку, и…
– …И Сурию Курбановну, – подхватил Вовка, – и Садыка Нугмановича, и Маргариту Петровну, и Женьку Ковальченко, и нашего начальника лагеря… – Вовка умолк, не в силах перечислять ставшие такими родными и близкими имена своих младших друзей и старших наставников.
…И начальника нашего лагеря Алексея Ипполитовича, – еле произнесла уже совсем расстроившаяся девочка. Ребята грустно посмотрели друг другу в глаза, и Галка вдруг неожиданно твердо сказала – Нам надо отсюда бежать!
– За нами следят.
– Усыпим их бдительность! Мы же цивилизованные люди.
– Но мы можем попасть к другим дикарям, а те окажутся вдруг нецивилизованными людоедами.
– Надо запугать этих, и пусть они покажут нам дорогу. Надо вырваться из этого каменного мешка!
– Эх, Галка, разве они знают дорогу? Мы же для них словно с неба свалились! Они глядят на нас, как на чудо!
– Послушай, Вовка, как ты считаешь, они в бога верят?
– Думаешь, неандертальцы такие глупые? Ты у них хотя бы одну иконку видела?
– Вот чудак! А разве без иконки в бога нельзя верить? Ты же видел у них глиняного козла!
– Сравнила! То – козел, а то – бог. Все‑таки имеется разница.
– Разница? А ты что же, можешь отличить бога от козла? Ты видел того и другого рядом?
– Знаешь, Галка, давай не будем говорить об этой чепухе! Ты приемник сегодня слушала?
– Где уж там приемник, времени не было!
– Как? А что ты делала?
– Когда тебя утащили на охоту, меня повели собирать какие‑то растения.
– Зачем? Для гербария?
– Нет, Вовочка, для пищи.
– Пробовала?
– Да, такие листья, как наш щавель, только размером побольше и немного повкуснее. Килограммов пятьдесят собрали.
– Эх, есть захотелось, – проглотил слюну Вовка. И, будто услышав его слова, к ребятам подошла одна из женщин племени Каа муу. Дотронувшись волосатой рукой до Галкиного плеча, неандерталка изобразила некое подобие улыбки.
– Аа мии кии! – сказала она, протянув другую руку в сторону костра, от которого уже тянулся запах жареного мяса.
– Чего это они так расщедрились? – поразилась Галка – То объедки, как собакам, кидали, а то вдруг к костру приглашают.
– Все дело в бинокле! – загадочно улыбнулся Вовка.
Он не успел рассказать девочке о том, что только благодаря ему, Вовке, охота завершилась удачей. Зачем? Настоящий герой скромен. Пусть Галка сама поймет по изменившемуся отношению дикарей к Вовке, что ее друг совершил какой‑то подвиг.

Да, все дело было в бинокле. Когда ребята подошли к костру, вокруг которого сидели на корточках неандертальцы (раненый Бжийя полулежал на шкуре), Ыых небрежно сунул Галке обыкновенный кусок мяса, зато Вовке… О! Вовке, как самому зоркому из всех, он торжественно протянул на палочке… полусырой козлиный глаз.

Глава восемнадцатая

В КОТОРОЙ НЕ ХВАТАЕТ ТОЛЬКО БАЛЕТМЕЙСТЕРА ДА ЕЩЕ, ПОЖАЛУЙ, «СКОРОЙ ПОМОЩИ»

С точки зрения дикарей, это, конечно, было великолепное подношение. Но беда в том, что Вовка терпеть не мог глаз в качестве блюда – ни сырых, ни жареных, ни вареных! Галка сжалилась над ним и отдала ему половину своей изрядной доли.
Вовка с жадностью набросился на пищу. Галка глядела на него с нескрываемым удивлением и, хотя сама ела с большим аппетитом, не могла удержаться от того, чтобы не сделать ему замечания:
– Веди себя прилично, ты находишься в обществе. – В обществе, – дожевывая мясо, повторил Вовка, покосившись на Ыыха.
Галка невольно обвела глазами неандертальцев. Они с ожесточением рвали еду зубами, с громким присвистом высасывали костный мозг, хрустели челюстями и то и дело шмыгали носом. Казалось, ничто в мире не в состоянии отвлечь их от этого важного занятия. И все же иногда Вожак поворачивался в сторону Вовки и собственноручно, под завистливые взгляды Уау, подкладывал мальчику обглоданные кости, при виде которых Вовка был готов весь вывернуться наружу.
– Увидел теперь, как едят дикари? – усмехнулась Галка.
– Лучше б не видеть никогда ни их самих, ни как они едят, – вздохнул Вовка. – Галка, я хочу обратно в лагерь.
– Ага! – злорадно воскликнула Галка. – Но ведь в лагере – дисциплина!
– Люблю дисциплину.
– В лагере – выговоры.
– Люблю выговоры.
– В лагере– шефы.
– Ну… и к этому можно привыкнуть.
– То‑то! Правда, интересно, Вова: вот мы сейчас при этих дикарях вслух делимся планами, а они глядят на нас и ровнешенько ничего не понимают!
– Угу! А они могут при нас делить нас на куски и советоваться, как лучше нас зажарить, а мы слушаем и улыбаемся.
– Но ведь они не людоеды!
– Это я к примеру.
– Знаешь, нам надо срочно заняться изучением их языка!
– А я уже кое‑что заучил, – уныло сказал Вовка, аппетит которого был далеко не удовлетворен. – Знаешь, например, как по неандертальски будет «Приветствую вас»?
– Как?
– Зуу хриа!
Вовка едва успел произнести эти слова, как Ыых выронил из рук еще не обглоданную кость, весьма проворно вскочил на ноги и подал знак остальным соплеменникам сделать то же. Вся орда тут же прекратила  трапезу и, повинуясь приказанию предводителя, поднялась. Исключение составил лишь раненый, но и он перестал есть.
– Зуу хриа! – вскричал Ыых, обращаясь к сидящим на земле Вовке и Галке. Ребята невольно встали и ошеломленно глядели то на неандертальцев, то друг на друга.
– Зуу хриа! – закричали дикари, размахивая руками.
– Жуу хиа! – пропищал один из трех малышей, подойдя к Галке и дернув ее за рукав. В ту же секунду от довольно увесистого тумака матери малыш повалился на землю и заорал благим матом. Вовка быстро поднял ребенка. Утерев ему слезы рукавом, он передал его худощавой дикарке, только что отличившейся рукоприкладством. Этот великодушный акт вызвал у неандертальцев явное одобрение, судя по тому, что дикари стали о чем‑то переговариваться и бросать на Вовку безусловно благожелательные взгляды.
Ыых сделал два шага к ребятам и сказал:
– Мии кии ай?
Вовка молча глядел на него, не зная что ответить.
– Ну, говори, он же тебя о чем‑то спрашивает! – не выдержала Галка. – Ты же заучил кое‑какие слова.
– О чем это вы? – обратился Вовка к Ыыху.
– Мии кии, – повторил Ыых и, подойдя к одной из отрезанных козлиных голов, лежавших на земле, дотронулся до нее. – Мии кии!
– Понимаю, – сказал Вовка, – мии кии – это горный козел. А что такое «ай»?
– «Ай»– переспросил Ыых и тут же с явным удовольствием погладил себя по волосатому животу.
– Он спрашивает, понравилось ли нам мясо козла, – догадалась, наконец Галка– Вкусно или нет?
Вовка кисло улыбнулся.
– Тебе‑то, скупой дикарь, может, и «ай», – проворчал он обиженно, – а мне не «ай», а «ай‑яй‑яй».
– Мии кии ай Офх, мии кии ай Аль! – радостно завопил Ыых.

Он бросился на землю и распластался на спине. Все дикари, кроме раненого, последовали его примеру. На несколько секунд воцарилась тишина. Затем Ыых вскочил на ноги и прыгнул к козлиной голове. Он взял ее за красивые саблевидные рога и поднял над собою. Уау словно дожидался этого момента. Схватив два лежащих в отдалении рога, он стал приплясывать сначала на одном месте, а затем вокруг еще не потухшего костра.
Через минуту возле тлеющего костра уже плясали почти все мужчины племени Каа муу. Женщины и дети, снова опустившись на корточки, не отрываясь следили за их движениями.
– Давай и мы станцуем! – неожиданно предложил Вовка, взглянув на Галку, проявлявшую заметный интерес ко всему, что здесь происходило.
– А что? – задорно ответила девочка, – У нас это выйдет не хуже, чем у неандертальцев. У них никогда не было концертов художественной самодеятельности, а я в прошлом году получила премию за «Лявониху».

С этими словами девочка хлопнула в ладоши и закружилась на месте, сопровождая плавные движения красивыми взмахами рук. Вовка как зачарованный глядел на Галку. Сверчкова, с каждой минутой распаляясь все больше, танцевала уже «Лявониху», для верности подпевая самой себе и с каждой секундой увеличивая темп.
Неандертальцы перестали плясать. Они в молчаливом изумлении наблюдали за девочкой. Ыых опустил козлиные рога и стоял с отвисшей челюстью» поворачивая голову то в одну, то в другую сторону,  смотря по тому, где в этот момент была Галка. В такой же позе находились Уау и несколько охотников, с которыми Вовка проделал путь от стоянки к скалам и обратно, и даже тот самый мальчишка, чье появление в полутемной пещере ознаменовало первое знакомство наших героев с племенем Каа муу.
Однако по всему чувствовалось, что девочка уже устала.
– Теперь я! – крикнул Вовка. Он обменялся местами с Галкой, которая никак не могла отдышаться, и резво пустился в пляс.
Пожалуй, ни один балетмейстер не смог бы определить, какой танец исполняет Вова Тутарев. Начав с движений, чем‑то отдаленно напоминавших «коленца» матросского «Яблочка», Вовка тут же сделал несколько поворотов, похожих на «Польку», затем стал отбивать «Чечетку», перешел на вальсирование, явно пожелал блеснуть «Лезгинкой», вспомнил кое‑что из украинского «Гопака», показал, что знает о существовании «Барыни», и в конце концов продемонстрировал знакомство с балетом Арама Хачатуряна «Гаяне», изобразив танец с саблями. В качестве сабель фигурировали козлиные рога, выхваченные на ходу из рук ошеломленного Уау.
Сабли доконали Вовку. Сделав подряд несколько вращательных движений, мальчик в изнеможении свалился на землю.

Глава девятнадцатая

ДОСТОЙНАЯ ВНИМАНИЯ УЖЕ ПОТОМУ, ЧТО В НЕЙ СТАВИТСЯ ВОПРОС О РОЛИ ЛЯНГИ В ИСТОРИИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

Не будучи хотя бы кандидатом наук, трудно, конечно, браться за освещение совершенно не разработанной темы. И все же автор этой повести, рискуя навлечь на себя гнев некоторых ученых, желает сказать несколько слов о лянге.
Можно смело заявить, что по массовости охвата эта игра занимает прочное второе место после футбола.
Что же представляет собою лянга?
В отличие от многих других приспособлений для игры, лянга очень проста и доступна, ибо состоит всего из двух соединенных между собой частей. Основной частью обычно является медная монета. К ней прикрепляется обыкновенный кусочек бараньей или верблюжьей кожи с шерстью. Игрок в лянгу подбрасывает ее на несколько сантиметров рукой, а затем продолжает подбрасывать ногой и, подсчитывая вслух количество взлетов, занимается этим до тех пор, пока лянга не упадет на землю.
Следует отметить, что в отличие от футбольного мяча, лянгу подбрасывают вверх не носком ноги, а тем местом стопы, где расположена так называемая первая клиновидная кость.
Если попытаться, не меняя положения туловища, несколько раз дотронуться стопой правой ноги к правому боку слева стоящего товарища, то это и будет схема движения ноги человека, играющего в лянгу.
Надо полагать, что история лянги восходит к весьма отдаленным временам. Однако, судя по всем признакам, она появилась не раньше, чем наладилась чеканка монет.
В настоящее время признано, что лянга приносит человечеству значительный ущерб. Подсчитано, что только за последние шестьдесят четыре года на лянгу израсходовано шестьсот восемьдесят девять миллионов триста четырнадцать тысяч двести пятьдесят семь медных монет на общую сумму двадцать семь миллионов пятьсот семьдесят две тысячи пятьсот семьдесят рублей.
На эти средства можно было бы построить двести семьдесят четыре школы, в которых смогли бы учиться около трехсот тысяч мальчиков и девочек. Кстати говоря, половину этих учащихся можно было бы одеть в бараньи тулупы, если бы кожу и мех, израсходованные на лянгу, использовали для пошива верхней теплой одежды.
В добавление ко всему сказанному надо отметать, что из‑за увлечения лянгой много мальчиков и девочек оказалось на операционном столе. Это означает, что лянга сыграла немаловажную роль в распространении такой болезни, как грыжа.
И тем не менее до сих пор в любой школе можно встретить мальчишек, подпрыгивающих на левой ноге, так как правая занята лянгой.
Стоит ли поэтому удивляться, что когда Вовка Тутарев, утомленный охотой и танцами, чуть ли не замертво свалился вслед за Галкой на землю, то ему приснилось, как он играет в лянгу.
Проснувшись уже на следующее утро в пещере, куда его и Галку перенесли неандертальцы, Вовка сладко потянулся. Он вспомнил о только что увиденном сне, вздохнул, вышел из пещеры и, механически ощупав свои карманы, стал искать что‑то на земле.
В его глазах мелькнула радость, когда он поднял какой‑то небольшой плоский камешек. Подбросив его, мальчик стал играть в лянгу: настоящей – из монеты и меха – в карманах не оказалось.
– Раз… два… три… четыре… пять, – считал Вовка, подбрасывая эрзац‑лянгу нотой и стараясь не сходить с места.
Ему было приятно после длительного перерыва вновь отдаться этой игре, из‑за которой, бывало, он не однажды пропускал уроки, так как боялся лишиться звания лучшего в классе игрока.
В груди у Вовки разливалась сладкая истома. Нет, он по‑прежнему мог бы соревноваться с любым лянгистом не только своего класса, но, пожалуй, и всей школы!
– Шестьдесят семь… шестьдесят восемь… шестьдесят девять, – продолжал он считать, все более увлекаясь и почти не ощущая частого биения своего сердца. – Девяносто один… девяносто два… девяносто три…
Вовка с досады даже плюнул, когда камешек, подброшенный слишком высоко, упал не на туфлю, а на землю.
В самом деле, до ста не хватало только двух ударов!
Подняв камешек, Тутарев решил немного успокоиться, чтобы с новыми силами продолжать игру. И тут, случайно оглянувшись, он обнаружил, что возле пещеры стоят все неандертальцы племени Каа муу и следят за его движениями жадными, любопытными глазами. А из‑за Ыыха выглядывала еще сонная Галка. Бжийя, видимо, лежал на шкуре и ничего не видел.
– Чего уставились? – буркнул Вовка. Он не ожидал, что дикари застанут его за таким занятием, и немного смутился. Мальчик хотел было прекратить игру вовсе. Однако дух противоречия подтолкнул его, и он снова подбросил камешек.
Теперь уже он понимал, что за ним наблюдает все племя. Поэтому Вовка старался вовсю, чтобы лянга как можно более долго продержалась в воздухе.
Сорок три… сорок четыре… сорок пять, – считал он нарочито громко, чтобы даже Галка знала, как умело Тутарев играет в лянгу.
Вовке удалось досчитать до ста двадцати четырех, пока камешек, которому, вероятно, надоело болтаться между небом и землей, скользнул по туфле и улегся рядом с другим таким же собратом.
– Постеснялся бы перед неандертальцами, – с упреком в голосе произнесла Сверчкова. – Что они подумают о нашей культуре?
– А чего стесняться? Свои люди!
Вовка подошел к пещере и уже хотел войти в нее, чтобы немного отдохнуть на шкуре, но почувствовал, как тяжелая рука Ыыха опустилась на его плечо.
– Офх, – сказал Ыых, – ук! – И вожак племени Каа муу сделал неловкое движение ногой, как бы подражая игроку в лянгу.
– Показать? – удивился Тутарев. – Так тут нечего и показывать, все просто, как дважды два. Глядите‑ка…
С этими словами Вовка снова поднял плоский камешек и, подбросив его, несколько раз ударил ногой.
Ыых взял в руку Вовкину лянгу, с удивлением посмотрел на нее и попробовал повторить движения мальчика. Как ни странно, однако уже после нескольких попыток ему удалось трижды подбросить камешек в воздух при помощи правой ноги. Правда, в третий раз Ыых не смог удержать равновесия и свалился на землю, но его это только подзадорило.
Глядя на Ыыха, другие неандертальцы тоже стали учиться играть в лянгу. Видимо, это занятие им пришлось по душе, так как до самого вечера около пещеры можно было увидеть подскакивающих на одной ноге дикарей. Кое‑кто из них не рассчитал и, выбрав довольно тяжелые камешки далеко не обтекаемой формы, отбил до крови ноги и даже не мог передвигаться.
О, если бы нашелся историк, посвятивший себя исключительно одним только исследованиям жизни племени Каа муу! Можно не сомневаться, что целая глава его капитального труда представляла бы собою описание бедствия, свалившегося на голову этим дикарям, – повального увлечения лянгой.

Да, это было именно так! В течение нескольких дней всё мужское население неандертальцев с утра до вечера играло в лянгу. То тут, то там мелькали фигуры прыгающих волосатых людей. Они с настоящим остервенением хватали плоские камешки и подбрасывали их уже сплошь, окровавленными ногами до тех пор, пока, обессиленные, не валились на землю. По утрам можно было видеть похудевших неандертальцев, которые спали прямо на земле: у них не хватило сил заползти в пещеру.

Тщетны были мольбы женщин, упрашивавших Ыыха и Уау прекратить это нелепое занятие и отправиться на охоту, поскольку пища уже кончилась и назрела реальная угроза голода. Вожак племени Каа муу и слышать не хотел об охоте – им овладел какой‑то неистребимый азарт.
– Янк, янк! – бормотал Ыых, когда к нему приближалась какая‑нибудь женщина и знаками объясняла, что все проголодались. Так Ыых произносил слово «лянга», которому его обучил Вовка.
Неизвестно, долго ли еще продолжалось бы эпидемическое увлечение лянгой у мужчин племени Каа муу, если бы однажды днем, в самый разгар игры, из пещеры не послышался душераздирающий болезненный стон.
Ыых перестал подпрыгивать и, недоуменно оглянувшись, прислушался. То же сделали и остальные любители лянги. Стон повторился.
Войдя в пещеру, Ыых подошел к раненому охотнику, лежавшему на шкуре и позабытому всеми сородичами. Взяв раненого за руку и припав головой к его груди, Ыых повернулся к своим соплеменникам.
– Каа муу! Бжийя ии! – хрипло произнес он.
Вовка, стоявший вместе с Галкой неподалеку от раненого, ощутил бешеное биение своего сердца. Взяв Галку за руку, он подошел с нею к Ыыху и тревожно взглянул на раненого. Охотник был мертв.
– Вот к чему привела твоя дурацкая лянга, – тихо сказала девочка.
Вовка подавленно опустил глаза и судорожно вздохнул. Он почувствовал себя виновником смерти Бжийи и не находил себе решительно никакого оправдания.
Это был последний день увлечения лянгой у неандертальцев.

Глава двадцатая

СПОСОБНАЯ ВЫЗВАТЬ СЛЕЗЫ У МАЛЬЧИКОВ И РЫДАНИЯ У ДЕВОЧЕК

Умершего положили на шкуру снежного барса. На ту же шкуру положили копье погибшего охотника, дубину, два кремневых ножа, кусок жареного мяса и две пары рогов.
– Зачем они все это кладут? – удивился Вовка.
– Они верят в загробную жизнь, – пояснила Галка. – Еда и оружие должны, по их мнению, пригодиться охотнику на том свете.
– Что за нелепость, – пожал плечами Тутарев. – Выходит, если б я умер, меня завернули бы в пододеяльник и положили бы со мной учебники, свистульку, рогатку, зубную щетку и порошок?
– Да, – кивнула Галка. – И рогатку, и лянгу, и пустой патрон, и трамвайный абонемент, который с прошлого года завалялся у тебя в кармане. А вот зубную щетку и порошок не думали бы класть.
– Почему?
– Потому что ты и при жизни не чистишь зубы, а в загробном мире тем более не стал бы.
– Ну, ты, – нахмурился Вовка. – Тут, понимаешь, всеобщая скорбь, печаль, а ты все свою шефскую линию гнешь.
Между тем Ыых, Уау и еще двое мужчин подняли с земли шкуру снежного барса, на которой лежал скончавшийся дикарь, и понесли ее. За ними медленно следовали остальные неандертальцы. Вовка и Галка молча двинулись сзади. Ыых, заметив это, остановился, опустил на землю ношу одновременно с тремя охотниками и, подойдя к Галке, молча указал ей рукой на пещеру, где только что скрылись женщины и дети.
– Видишь, шефы в юбках тут не в почете, – съязвил Вовка.
Сверчкова обиженно хмыкнула и медленно направилась обратно. Мальчик сочувственно развел руками.
Траурная процессия продолжила путь. В двух километрах от стоянки на высоте трех метров от тропы, по которой еще передвигались измученные лянгой неандертальцы, Вовка увидел вход в пещеру, заваленный большим зеленовато‑голубым намнем.
Ыых, Уау и еще четверо дикарей, с трудом взобравшись по едва заметным выступам скалы на небольшую естественную ступень у самого входа в пещеру, навалились на камень и откатили его вглубь грота. Сначала в пещеру внесли дубину, копье, два кремневых ножа, кусок жареного мяса и рога. Потом с большими предосторожностями и ценою огромных усилий подняли тело охотника.
Дикари стали рыть яму, пользуясь кремневыми ножами. Они работали в полном молчании в течение доброго часа, и за это время Вовка хорошо освоился с полумраком. Грот имел в ширину метров семь, а в длину – около двадцати.
Яма была готова. Согнув правую руку умершего в локте, Ыых осторожно приподнял ее и подложил под голову так, что ладонь прикрыла правое ухо. Вслед за этим покойнику согнули в коленях ноги и положили его в яму. Таким образом, при взгляде на убитого казалось, что он спит на правом боку, подложив под голову руку.
Ыых опять произнес фразу, услышанную Вовкой еще у костра:
– Каа муу! Бжийя ии!
Неандертальцы сразу легли на спины. Вовка тоже решил последовать, их примеру, но потом раздумал. Ведь он все‑таки пионер, а не доисторический человек. Не к лицу пионеру ни в церковь ходить, ни козлу поклоняться, ни камню молиться.
Ыых, поднявшись одновременно с остальными, положил возле головы умершего два кремневых ножа, около рук – дубину, а между ними – кусок мяса. У ног он поместил рогатую голову кийка.
Вовка обратил внимание на вялость движений Ыыха и его соплеменников. Было очевидно, что дикарей смертельно измотало многодневное увлечение лянгой. Они работали словно в полусне.
Затем неандертальцы принялись огораживать могилу камнями. Сверху она осталась открытой, и тело погибшего как бы покоилось в каменном корыте.
– Джжий! – скомандовал Ыых. Дикари стали покидать полутемную пещеру. Когда последний из них уже спускался на тропу, в гроте послышалась какая‑то странная возня. Неандертальцы замерли на месте в самых различных позах и так испуганно стучали зубами, словно всех их в одно мгновение охватила лихорадка.
Послышалось кряхтенье, вслед за которым раздалось характерное шуршание и пощелкивание ссыпающихся камней.
Даже Вовка, тот самый Вовка, который всю жизнь боролся со всякими предрассудками, поверьями и приметами, задрожал от неподдельного страха. Ему показалось, что Бжийя поднялся из могилы и двинулся к выходу из грота. В ту же секунду из грота показалось сонное лицо одного из неандертальцев. Заметив, что все его соплеменники в ужасе трясутся на тропе, он непонимающе захлопал глазами, выдвинулся из дыры и, произнеся имя Бжийи, что‑то сказал, показывая рукой на зияющую черноту пещеры. Затем он стал так усердно отряхиваться, что его лицо заволоклось пылью.
Ыых свирепо посмотрел на Уау, обвел злыми глазами остальных дикарей и приказал возвращаться в грот.
Вовке все стало ясно не сразу. Уже находясь снова в пещере‑усыпальнице, он понял, что произошло. Оказывается, уставшие до смерти неандертальцы уложили в могилу и завалили камнями одного из своих сородичей, уснувшего от переутомления сразу же после того, как в грот внесли Бжийю. Что касается Бжийи, то он остался лежать на том же месте, куда его положили, и его не заметили в полумраке.
Пришлось все начинать сначала. Когда церемония захоронения была завершена, Ыых приподнял за волосы голову Бжийи и, убедившись, что это именно он, осторожно опустил ее.
Прежде чем уйти, дикари завалили вход в склеп зеленовато‑голубой глыбой, надежно преградив путь непрошенным гостям. Впрочем, еще не известно, какую роль выполнял этот кусок гранита. Может, наоборот, он не давал умершим, по мнению дикарей, возвратиться к живым и вмешиваться в их дела, пугать женщин и детей?
Можно сказать совершенно точно, что ни один ученый на земном шаре не рискнет уверенно заявить, будто он наверняка знает, с какой целью неандертальцы закладывали камнем вход в пещеру, описанную нами.
Подобный вопрос принадлежит к разряду тех неразрешимых проблем, над которыми долгое время ломали голову многие взрослые люди. К числу таких проблем можно отнести, например, идею конструирования вечного двигателя. И вопрос о том, как звали человека, который впервые в мире подавился косточкой. И головоломную задачу – почему органы зрения мы называем глазами, а органы слуха ушами. И почему «кукареку» кричит петух, а не курица.

Глава двадцать первая

СЛУЖАЩАЯ ДОКАЗАТЕЛЬСТВОМ ТОГО, ЧТО ПОРОЮ НАУЧНОЙ РАБОТОЙ ЛЮДИ ЗАНИМАЮТСЯ НЕ ОТ ХОРОШЕЙ ЖИЗНИ

Утром следующего дня Вовка проснулся с головной болью и сознанием того, что он забыл что‑то узнать. Размышляя об этом, мальчик перебирал в памяти события, происшедшие накануне, стараясь вспомнить, что именно хотелось узнать ему, когда он открыл еще заспанные глаза.
И вдруг, словно ему кто‑то что‑то шепнул, Вовка явственно услышал какие‑то не совсем четкие звуки. Они звенели у него в ушах, будоражили мозг, и от них замирало сердце. Наконец он радостно улыбнулся, вспомнив, что именно хотелось ему выяснить. Ну, конечно, теперь Вовка уже знал: перед тем как проснуться, он услышал какой‑то протяжный голос. Где‑то далеко‑далеко кто‑то выводил сначала длинное протяжное «О‑о‑о‑о!», а затем такое же протяжное «У‑у‑у‑у!»

Откинув шкуру, под которой он лежал, мальчик посмотрел на спящую Галку. «Нет, – решил он, – это мне показалось, иначе Галка тоже проснулась бы и спросила, в чем дело».
Тут его мысли приняли другое направление.
Он тоскливо подумал, что если бы все это происходило дома, рядом с бабушкой, то она, конечно, изыскала бы средство излечить внука. Мария Степановна обязательно нашла бы какую‑нибудь таблетку и, вынув ее из маленькой деревянной коробочки, сказала бы: «Вот эта штукенция, внучек, очень помогает при мозговых болях, проглоти ее поскорее!»…
Но здесь бабушки не было. Вернее, была. Но не его родная, а какая‑то чужая и мало похожая на старушку, – косматая, покрытая густой шерстью, образина с глубоко сидящими глазами, которые, кажется, вот‑вот готовы тебя сожрать. Вовка уже давно приметил среди женщин Каа муу старуху, которая, судя по ее жгучим глазам, ненавидела пришельцев до зубовного скрежета.
Тяжело вздохнув, Вовка снова натянул на себя шкуру.
Чем бы сегодня заняться? В голове промелькнула такая странная мысль, что он глубоко удивился: «Хорошо бы почитать… учебник немецкого языка!» Действительно, он никогда не изъявлял желания добровольно взять в руки этот учебник. А тут ему вдруг так захотелось переписать в тетрадку какой‑нибудь самый каверзный для перевода текст. «Хойте ист дас вассер варм, хойте ист нихт шаден…» или еще что‑нибудь в этом роде. Он невольно оглянулся, ища глазами этажерку, на которой обычно пылились его учебники и тетради.
Вспомнив, что в рюкзаке у Галки лежит брошюра о цветоводстве, Вовка решил вытащить ее и почитать. Однако, едва он стал возиться с рюкзаком, девочка проснулась и уставилась на него удивленными глазами.
– Что глядишь? – недовольно спросил Вовка.
– А что ты ищешь?
– Да хотел брошюрку почитать, о цветах там, что ли…
– О цветах? Ты?!
– Ну я, а что особенного?
– Ты же всегда презирал всякие цветочки!
– Не всегда, а раньше.
– А теперь?
– А теперь я соскучился.
– По цветам?
– Выдумала! По учебникам, книгам.
– Я тоже. Но где их взять?
С этими словами Галка вынула из своего рюкзака тоненькую книжечку, которая так поразила неандертальцев, увидевших цветы и не понимавших, почему их нельзя взять руками.
Развернув наугад брошюру, Галка передала ее Вовке.
– «Бегония, – с наслаждением прочитал Вовка. – Бегония обладает красивыми расписными листьями. В комнатных условиях более всего распространены две листовые бегонии – бегония реке и бегония Креднери с их гибридами. Выращивают также бегонию с косо‑сердцевидными листьями и бегонию всегда цветущую. Эти виды бегоний требуют светлых и теплых помещений…»
– Светлых и теплых помещений, – повторил Вовка. На его глазах Галка заметила самые настоящие неподдельные слезы! Да и сама девочка почувствовала, что начинает плакать.
Было странно видеть слезы у мальчика, которого никто сейчас не обидел, и у девочки, которую никто не дергал за волосы. И все‑таки они плакали, – плакали беззвучно, но горько…
В их воображении рисовалась милая сердцу картина: они! стоят в светлой комнате и поливают цветы в маленьких глиняных горшочках; рядом сидят родители и пьют чай, тихо переговариваясь.
– Домой хочется, – вздохнула Галка.
– Еще как! И, главное, почему то хочется подержать в руках учебник. Я бы сейчас с удовольствием занялся немецким! Веришь, Галка?
– Конечно. А я б задачки порешала…
– Знаешь, что?! – сказал Вовка, закрыв книжку. – Я придумал одну штуку – давай составим словарь языка Каа муу! Представляешь? Это будет самая настоящая научная работа!
– Прямо уж научная, – недоверчиво улыбнулась девочка.
– Да вот, научная! Ведь, кроме нас с тобою, еще никто в мире – воображаешь?! – никто в мире не понимает этого языка! А мы составим разговорник, каа‑муу‑русокий разговорник. Представляешь? Это будет… как ее… диссертация!
– Диссертация?
– А что? Это же никому не известный язык! Знаешь, потом мы подарим наш словарик Гошке Чистюлькину, он защитит диссертацию и станет кандидатом наук.
– А чем писать‑то будем? И на чем?
– Карандашом, на этой брошюре! У меня есть карандаш.
Вовка разыскал в дебрях своих карманов огрызок, черного карандаша и, отвернув обложку брошюры, дрожащей от нетерпения рукой вывел между двумя строчками печатного текста заголовок: «Каамуу‑русский словарь».
– Сначала запиши слово «джжий», – предложила Галка. – Это первое слово, которое мы здесь услышали.
– «Джжий» – это «выходи», – уточнил Вовка, слюнявя карандаш. – Так и запишем… Только не в первую строчку, а пониже – чтобы по алфавиту было.
Около часа возились ребята со словарем, вспоминая слова, которые им пришлось услышать, и их значение. Наконец Вовка сказал «хватит» и подал Галке брошюру.
Вот что было записано в это утро на странице брошюры по цветоводству:
Каамуу‑русский словарь: 
Аа  – есть (пищу)
Аиф!  – повернись!
Ай  – вкусно, приятно
Бжийя  – имя (значение не известно)
Джжий!  – выходи! (выходите!)
Джжуу! – стой! остановись! садись! (садитесь!)
Зуу хриа!  – приветствуем вас! (приветствую тебя!)
Ии  – умирать, смерть
Каа муу  – племя медведей
Мии кии  – убить козла; охотиться на козла; козел
Пхаа  – отдыхать; сделать привал
Уау  – имя
Ук!  – объясни! (объясните!)
Ыых  – имя
Яудж!  – идем к нам!
На Галкином лице появилась такая скептическая улыбка, что мальчику захотелось угостить ее подзатыльником. Однако он сдержался и, плохо скрывая огорчение, пробурчал:
– Ну, чего ты?
– Сказать по чистой совести?
– Да.
– Это смех, а не научная работа.
– Почему?
– Да ты что – сам не видишь?
– Не вижу.
– Сколько тут слов?
– Ну, двенадцать, – взяв из рук девочки брошюру, пересчитал Вовка. – Кроме трех имен.
– Двенадцать, – повторила Галка. – Так какой же это словарь? У меня дома есть маленький немецко‑русский словарик – совсем крошечный – так в нем знаешь, сколько слов? Десять тысяч!
– Ну и что же? А у меня дома есть папин словарь русского языка, так в нем пятьдесят две тысячи.
– Вот видишь: пятьдесят две тысячи! А здесь – всего‑навсего каких‑то двенадцать слов.
– Эх ты, гонишься за цифрами! – Для науки, если ты хочешь знать, интереснее двенадцать никому не известных слов, чем сто тысяч всем известных. И потом, надо же понимать, что у неандертальцев бедный язык, это же дикари. Еще спасибо, что у нас пока набралось двенадцать. Ну, а потом мы еще добавим…
– Ну, ладно, пусть наберется даже сто слов, так разве это научная работа?
– Что?! – вскипел Вовка. – Сто слов – не научная работа?! Если хочешь знать, мой папа переделывал одну диссертацию, в которой вся научная работа вертелась вокруг двух слов! Понимаешь! Триста страниц, и все только о «кхе‑кхе» и о «гм‑гм!»
– Тогда извиняюсь, – виновато произнесла Галка. – Тогда двенадцать слов Каа муу – это, конечно, важнее, чем «кхе‑кхе».
Вовка удовлетворенно улыбнулся и вернул Сверчковой брошюру.

Глава двадцать вторая

В КОТОРОЙ НЕАНДЕРТАЛЬЦЫ ДОЛГОЕ ВРЕМЯ БЕЗМОЛВСТВУЮТ, ВОВКА ИЗУМЛЯЕТСЯ, А ГАЛКА ДРОЖИТ

Целые сутки после того как отважного Бжийю отнесли в грот и едва не забыли похоронить, никто из племени Каа муу не отлучался дальше, чем на сто шагов от стоянки. Вовка в беседе с Галкой высказал предположение, что сородичи погибшего соблюдают траур, но девочка была иного мнения.
– Мне кажется, – сказала она, – они боятся, как бы он не вернулся.
– А как же он вернется? Чепуха!
– Так это мы знаем, что не вернется, а они‑то этого не знают.
– Да‑а, – протянул Вовка, – они многого еще не знают.
– Мы тоже, – вздохнула девочка.
Вовка не нашелся что ответить и замолчал. Разговор происходил в нескольких метрах от пещеры. Мальчик заметил, что Уау, сидя на выгоревшей траве, с большой сосредоточенностью бьет камнем по камню. У ног Уау лежало несколько миндалевидных и треугольных булыжников, поблескивающих на солнце острыми гранями.
– Посмотри‑ка, – сказал Вовка, толкнув локтем Сверчкову, – посмотри‑ка на этого красавца. Как ты думаешь, чем он сейчас занимается?
– Вроде как играет в камушки, – равнодушно ответила Галка, взглянув на Уау.
– Для тебя все – игрушечки, – недовольно поморщился Вовка, – а человек, может быть, каменные ножи делает.
– Ой, и в самом деле! – воскликнула Сверчкова, внимательно приглядевшись к Уау. Затем девочка с грустью посмотрела Вовке в глаза: – Жаль, что мы с тобою не можем подарить им хотя бы топор.
– Тогда уж не только топор, – сказал Вовка, – тогда и охотничье ружье, и кровати, и одеяла, и подушки, и термометр, и телевизор…
– А телевизор‑то им зачем? Они ж ничего не поймут.
– Объясним! Все‑все объясним!
– Когда?
– А вот вернемся домой, расскажем ученым, где живут неандертальцы, и приедем сюда опять – уже с термометром, ружьем и со всеми другими вещами.
– Вовка, знаешь, у меня возникла идея – давай обучать их русскому языку!
– Зачем?
– Ну, может, они потом к нам переселятся, так им все‑таки легче будет объясняться.
– Еще рано об этом думать. Тут хоть бы самим живыми вернуться. Как ты думаешь, Галка, нас разыщут?
– Откуда я знаю?
– Давай послушаем приемник – может, что‑нибудь услышим.
– Приемник? – переспросила Сверчкова, и Вовка заметил, что глаза ее подозрительно покраснели. – А разве… разве я тебе ничего не говорила?
– А что?
– Он же…
– Что «он же»?! – вскрикнул Вовка, предчувствуя беду.
– Сломался, – выдохнула девочка. – Понимаешь, пока ты был на этих похоронах, я хотела послушать радио. Стала крутить эти самые…
– И докрутилась! – в отчаянии произнес Тутарев, едва сдержавшись, чтобы не разреветься. – Что мы теперь будем делать?
– Как что? Надо починить приемник – и вся недолга.
– Починить? Где? Может, сбегать вон за тот угол, в мастерскую?
– Зачем в мастерскую? Сам почини.
– Я?! – изумился Вовка.
– Ты. Ведь ты можешь разобрать и собрать приемник любой системы. И даже телевизор исправить. Ведь ты – сильный пол! Забыл свои слова?
– Гл! – произнес Вовка. – Угл! Гл‑гл! Лицо его побагровело.
– Что с тобой? – перепугалась Галка. Она вскочила на ноги и с силой хлопнула Вовку по спине.
В. Тутарев, мгновенно подавившийся от стыда собственным языком, облегченно вздохнул.
– У меня… инструментов нет подходящих, – пролепетал он.
Галка с жалостью на него посмотрела, но промолчала. Да и о чем ей было говорить, когда все стало ясно?
– Ыых! – прошептала Сверчкова.
Вовка обернулся и увидел, что прямо к ним бежит, неуклюже размахивая руками, Ыых. Лицо его выражало необычайную тревогу.
Жених подбежал к Уау сзади и, схватив его за плечо, заставил подняться. Тот бросил камни и стал что‑то выспрашивать у Вожака, который в это время показывал рукой в сторону скал. Тотчас вокруг них собрались невесть откуда появившиеся соплеменники.
Неандертальцы совещались несколько, минут, то и дело выкрикивая какое‑то слово. Наконец Ыых резко взмахнул рукой. Шум смолк. Ыых подошел к Вовке и, не обращая внимания на Галку, отвел его на несколько шагов в сторону.
– Офх, – взволнованно произнес Ыых, – Каа муу иу‑муу!
– Не понимаю, – развел руками мальчик. – Что такое иу муу?
– Иу муу! Иу муу! – повторил Ыых и снова показал рукой в сторону скал, за которыми лишь недавно взошло солнце.
Заметив, что Вовка все‑таки ничего не понял, Ыых стал на четвереньки, и, угрожающе заурчав, снова поднялся на ноги.
– А‑а, – сообразил Вовка, – там какой‑то зверь? Муу? Медведь? Муу?
– Иу муу! – уточнил Ыых и снова, перейдя на четвереньки, угрожающе заурчал.
Вовка представил себе, как он нос к носу сталкивается с огромным пещерным медведем, и ему стало страшно. При всей своей храбрости мальчик не мог представить, что станет делать, если действительно на неандертальцев нападет этот зверь, которого не увидишь даже в Московском зоопарке.

– Галка, – крикнул он, – мы, кажется, пойдем сейчас на охоту, а вот на кого, сам не знаю.
– И я с вами! – решительно произнесла Сверчкова, подходя к Вовке и смело посмотрев в глаза Ыыху.
– Аль? – нерешительно произнес Ыых.

– А что? Думаете, испугаюсь? Яудж муу ии!
– Яудж муу ии? – с сомнением в голосе переспросил Ыых.
– Да! – коротко ответила Сверчкова, многозначительно посмотрев на Вовку, опешившего от того, что Галка совершенно спокойно произнесла фразу на языке племени Каа муу. – Я не имею права отпускать Вовку одного. В конце концов, я шефствую над ним!
– Не валяй дурака, – махнул рукой Вовка. – Далось тебе это шефство.
Оставив на минуту ребят, Ыых подошел к соплеменникам и стал о чем‑то говорить, то и дело поглядывая на девочку. Наконец дикари умолкли. Уау, сделав несколько шагов, притронулся рукой к Галкиному рукаву и очень громко сказал, выделяя каждый слог:
– Аль, муу ии яудж. Зуу хриа!
– Зуу хриа! – воскликнули Вовка и Галка, и эта короткая фраза прозвучала у них как клятва.
Сборы заняли не более пятнадцати минут. Ыых и Уау нарядились в новые шкуры, каким‑то образом прицепив к ним пустые консервные банки, которые все время весело бренчали, словно смеясь над тем, что их используют здесь как весьма солидные охотничьи амулеты. С собою охотники взяли длинные копья и несколько увесистых дубин.
Складной нож – это было все, чем вооружился Вовка, собираясь в путь. Что касается Галки, то она ограничилась обыкновенным прутиком.
Дикари двигались цепочкой по уже известной Вовке дороге, перешедшей затем в горную тропинку. Поскольку Ыых дал знак идти молча, Вовка держал язык за зубами даже в случае, когда Галка дергала его за ухо, раздосадованная тем, что он не отвечает на вопросы, которые она задавала, разумеется, шепотом.
Неандертальцы остановились. Ыых, поманив пальцем Уау, вдруг присел, а когда Уау сделал то же, распластался на тропе животом вниз и принялся внимательно разглядывать что‑то.
Охотники безмолвствовали, но были очень взволнованы. Их состояние передалось мальчику, и он незаметно придвинулся к Ыыху. Нагнувшись, Вовка сначала ничего не увидел. Но спустя несколько секунд перед ним вдруг совершенно отчетливо вырисовались какие‑то поистине диковинные следы.
Это были следы лап, видимо, огромного зверя, обладавшего острыми и мощными когтями, глубоко впивавшимися в землю. На отпечатке лапы Вовка заметил десять глубоких дырочек, расположенных в строго определенной последовательности. Первые пять дырочек Вовка мысленно соединил прямыми линиями. Результат получился совершенно неожиданный – перед мальчиком возникла фигура пятиконечной звезды! Когда он попробовал провести воображаемые линии между пятью другими дырочками, получилась такая же звезда, но поменьше. Таким образом, след каждой лапы неизвестного зверя представлял собою как бы две звездочки; та, что впереди, была немного побольше. Это был десятипалый зверь!
Вовка растерянно оглянулся. Дикари все еще сосредоточенно разглядывали землю, молчаливо ожидая, что предпримет Ыых, а Галка дрожала в предчувствии таинственных событий, которые должны были вот‑вот развернуться.

Глава двадцать третья

ИЗ КОТОРОЙ МОЖНО СДЕЛАТЬ ВЫВОД, ЧТО С ПЕЩЕРНЫМ МЕДВЕДЕМ ШУТКИ ПЛОХИ, А К СКЕПТИКАМ ПРИСЛУШИВАТЬСЯ НЕ СТОИТ

Ыых поднялся и обвел пристальным взглядом охотников. Вслед за ним встал Уау. Показав рукою на изломы гранитной скалы, вдоль которой пролегала горная тропа, Ыых сделал несколько шагов вперед, осторожно обходя следы неизвестного животного.
Еще раз внимательно приглядевшись к отпечаткам лап на тропе, Вовка совершенно отчетливо увидел, что сетка точек тянется прямо к отвесной гранитной стене. Создавалось впечатление, что загадочный зверь свободно передвигался даже по строго вертикальной линии, так впиваясь своими удивительными когтями в камень, что в местах соприкосновения Лап со скалою гранит слегка крошился. Судя по всему, животное обладало не только феноменальной силой, но и дьявольской ловкостью. Встреча с ним не предвещала ничего, похожего на задушевность.
Ыых поднял голову, и Вовка увидел на хмуром лице дикаря весьма твердую решимость. Вожак сказал что‑то Уау, взмахнул мохнатой рукой и двинулся по тропе, мягко ступая ногами. Все последовали за ним. Безмолвие нарушало только бренчание консервных банок.
– Идем в обход, – шепнул Вовка, наклонившись к плечу Галки. – Зверюга, наверное, там… – Он поднял палец.
Сверчкова молча кивнула головой. Мысленно она уже видела себя в когтях чудовища, сочетавшего качества саблезубого тигра и гигантского спрута. Ей стало не по себе.
Часа через полтора дикари присели отдохнуть.
Уау, нагнув голову, внимательно слушал Вожака, Остальные охотники угрюмо уставились в землю.
Вероятно, Уау пользуется у Вожака огромным доверием как толковый советчик. Недаром оба неразлучны. Как Вовка с Галкой, Но это сравнение несколько огорчило Тутарева. В самом деле, какие могут быть параллели между двумя учащимися средней школы, имеющими в общей сложности восемь классов образования, и невежественными дикарями племени Каа муу? Тут мысли Тутарева приняли несколько иное направление. Он стал думать о том, как трудно было дикому человеку превращаться в современного, сколько сотен и тысяч поколений людей страдало и гибло от голода, холода и клыков хищников, пока он, Вовка, получил возможность ездить зайцем в троллейбусе, виснуть на подножках трамваев, безмятежно смотреть по телевизору кинофильмы для взрослых и получать за это нагоняй.
«И всё же, – подумал Вовка, – я с удовольствием перенес бы даже норку, если сегодня вдруг мог очутиться перед нашим телевизором».
В мозгу, затуманенном сладостными воспоминаниями, рисуется сцена появления землепроходца В. Тутарева в родительском доме: бабушка Мария Степановна растопырила руки, отец протирает очки, не веря ни своим, природным глазам, ни вспомогательным, стеклянным, а мама беззвучно плачет.
– Мама! – прошептал Вовка, и вдруг чей‑то страшный голос повторил это слово.
Тутарев открыл глаза.
– Ма‑а‑ама‑а! – опять закричала Г. Сверчкова и хлестнула прутиком изо всех сил кого‑то, стоявшего за Вовкиной спиной. И это спасло В. Тутарева от верной гибели.
Вовка вскочил и оглянулся. Перед ним зияла, точно пылающая печь, огромная клыкастая алая звериная пасть! Отважный зверобой слабо ахнул и упал на траву.
Это был, несомненно, пещерный медведь, но таких необыкновенных гигантских размеров, что даже неандертальцы, видавшие виды, мгновенно пришли в ужас и полную растерянность. Они побросали копья и разбежались. Только один молодой охотник осмелился подскочить к чудовищу и царапнуть его кремневым ножом. Зверь рассвирепел, отвернулся от Вовки, догнал храбреца и хватил по голове тяжелой, как бревно, мохнатой лапой. Охотник, обливаясь кровью, рухнул на землю.
Пещерный медведь двинулся, широко разинув пасть и переваливаясь на задних лапах, к Вовке Тутареву.
Очнувшись, мальчик оглянулся. Он увидел, что настал момент показать всему миру, на что способен пятиклассник, следопыт и герой. О, он дорого продаст свою жизнь!
И вот, на глазах у потрясенных дикарей, которые давно уже распрощались мысленно не только с Вовкиной, но и со своей жизнью, пионер В. Тутарев живо вскочил на ноги и решительно схватился за первый подвернувшийся камень.
Взмах! И чудовище…
Найдутся, конечно, скептики, которые сейчас же примутся доказывать с пеной у рта, что никто во всем мире никогда не поверит, будто от руки одиннадцатилетнего мальчишки, вооруженного всего‑навсего обыкновенным камнем, мог погибнуть пещерный медведь. Разубеждать их мы не станем. Так уж устроены эти люди, что не сомневаются только в одном: сомневаться надо во всем. Пусть сидят себе в углу со своими сомнениями. Пусть злорадствуют. Мы продолжим нашу правдивую повесть, не боясь чьих‑либо сомнений. Тем более, что никогда еще скептики не делали географических открытий, не радовали мир выдающимися изобретениями, не создавали прекрасных произведений искусства. К счастью для человечества, скептики, как уже кто‑то правильно заметил, остерегаются брать в руки перо (за исключением тех, кто пишет кляузы и доносы), ибо каждый раз, когда они думают сесть за стол, у них неизменно появляется скептическая мысль: «А выйдет ли что‑нибудь?»
Но скептики – скептиками, а факты – фактами.
Целое племя охотников Каа муу видело собственными глазами, что после того, как Вовка Тутарев метнул камень, пещерный медведь, странно замотав головою, пошатнулся и с приглушенным хрипом и судорогами медленно свалился на траву!
Отдавая справедливость Вовке, заметим, что сам он удивился этому обстоятельству гораздо больше любого из неандертальцев. Но следует обратить внимание и на поведение дикарей, которые буквально остолбенели, увидев, какое действие произвел на чудовище один только взмах руки юного пришельца по имени Офх. По сигналу Ыыха они бросились плашмя на землю и застыли в этой позе на несколько минут, пока Вовка, покачиваясь от слабости, не подошел к Ыыху и не дотронулся рукой до его головы.
В чем же дело?
Дело в том, что камень, пущенный Вовкой, заткнул медведю дыхательное горло, и тот, не имея ни малейшей возможности продуть легкие свежим воздухом, немедленно покончил счеты со всем земным. То есть, проще говоря, задохнулся.
Когда тушу медведя освежевали, а голову и лапы, по установившемуся обычаю, отрезали, Ыых внимательно рассмотрел длинные и острые когти зверя. Стало ясно, что таинственные следы в форме звезд оставило совершенно другое животное. Кроме того, стало очевидным, что пропала Галка Сверчкова.

Глава двадцать четвертая

В КОТОРОЙ ВЫЯСНЯЕТСЯ, ЧТО ГАЛКА СВЕРЧКОВА БЫЛА ИДЕАЛЬНОЙ ДЕВОЧКОЙ

Никогда в жизни Вовке не приходило в голову, что из‑за какой‑то девчонки он будет переживать так, словно без нее нельзя шагу шагнуть! И все‑таки это случилось. Он, который, будучи еще в лагере, не мог без гримасы презрения глядеть на этих противных девчонок, теперь сидел на траве и плакал так горько, что если б его слезы попали в огромный лагерный котел, пищу можно было бы уже не солить.
Целые сутки миновали с того знаменательного дня, когда своим удачным броском Тутарев заткнул глотку пещерному медведю и тем самым поставил себя на одну доску с самим Ыыхом.
В другое время мальчик, конечно, уже не раз перебрал бы в памяти события минувшего дня.
Он вспомнил бы, как Ыых вырезал у животного большое, величиной с Вовкину голову, сердце и почтительно преподнес мальчику этот кровавый трофей вместе со страшной звериной головой.
Он вспомнил бы и о том, как равнодушно отнесся Ыых к Галкиному исчезновению.
Судя по некоторым словам и жестам Вожака, на это не следовало даже обращать внимания. Возможно, она где‑нибудь спит (Ыых закрыл глаза и засопел), а, может, набрела на пищу и ест (он зачавкал). Однако Вовку эти объяснения не удовлетворили, хотя Ыых и причмокивал сладко‑сладко, показывая, как хорошо сейчас девочке.
И Тутарев, несмотря на явное недовольство Ыыха, стал громко звать Галку, бегая от дерева к дереву и раздвигая колючий кустарник. Но все его призывы откликнуться были тщетными.
Удрученный исчезновением Галки, Тутарев возвращался с неандертальцами в пещеру, опустив голову и глотая слезы. Он видел все, что ему попадалось на пути, словно через потные очки, и события воспринимал как калейдоскоп сновидений.
Так, он почти не удивился, когда понял, что дикаря, убитого медведем, никто не собирается нести на стоянку. Не был удивлен Тутарев и тогда, когда на его вопрос о причине столь бессердечного отношения к погибшему Ыых зло поморщился и отвернулся. Почему? Если бы погибший проявил трусость, тогда другое дело. А то ведь он единственный из всех кинулся к чудовищу. Странно.
Но все эти мысли пронеслись в голове, как в тумане. Вовка снова, уже в которой раз, подумал, что теперь, когда Галка погибла (тут мальчик судорожно вздохнул и на всякий случай сплюнул три раза в сторону), он остался один‑одинёшенек среди неандертальцев без какой‑либо надежды когда‑нибудь возвратиться домой.
Да и зачем теперь возвращаться?
Что он скажет родителям Галки, если они спросят, куда девалась девочка? Что ответит на вопросы начальника лагеря?
И почему он, Вовка, строго‑настрого не приказал ей сидеть в пещере, пока мужчины выслеживали зверя, оставившего загадочные следы? Неизвестное чудовище так и не обнаружили, а появление пещерного медведя принесло столько горя – убит один охотник и бесследно исчезла Галка.
…Вовка сидел на траве недалеко от входа в пещеру и горько плакал. Он не хотел думать ни о чем и ни о ком, кроме Галки. И ничто – буквально ничто – не могло его вывести из этого скорбного оцепенения. Если даже специально придираться, Галка Сверчкова – самая идеальная девочка из всех, кого когда‑либо встречали на земле. Где же она, где?
Тутарев огляделся, бессмысленно моргая мокрыми глазами. Невдалеке сидели на шкуре Ыых и Уау. В десяти шагах старая женщина очищала каменным ножом шкуру гигантского пещерного медведя, только вчера вселявшего ужас во всех мужчин племени Каа муу. Позади Вовки несколько неандертальцев мастерили каменные наконечники для копий. Слышался треск, скрежет кусков кремня, которыми орудовали охотники. Один из них сосредоточенно сопел, держа в руках, словно напильник, острый каменный нож и обрабатывая им длинную – видимо, от медвежьей ноги – кость, зажатую между колен.
Возле охотников копошились дети – все те же трое голых ребятишек. Время от времени неандертальцы отгоняли их от себя, прикрикивая или угощая легкими тумаками. Однако те почти не обращали внимания на подзатыльники и снова усаживались вблизи, стараясь подбирать осколки кремня и копировать движения взрослых.
Поймав себя на мысли, что он перестал думать о Галке, Вовка опять болезненно поморщился и тяжело вздохнул.
Тут к его ногам подкатился камешек, и мальчик отвлекся, разглядывая его. Скорее всего, камешек бросил один из малышей, игравших возле охотников. Но вот упал второй камешек, причем, как заметил Вовка, никто из детей даже не взмахнул в этот момент рукой. Тутарев оглянулся. Поблизости не было никого, кроме тех же Ыыха, Уау, пожилой женщины и охотников. На лице Вовки отразилось крайнее недоумение. Он уже решил, что все это ему померещилось, как вдруг почувствовал легкую боль. Нагнувшись, он увидел у левой ступни небольшой зеленоватый камешек. Вовка ахнул: это была галька, искусно завернутая в тряпочку. Быстро развернув тряпочку, Тутарев внимательно ее рассмотрел. На ней виднелись буквы, нанесенные красной краской!
После мучительных попыток Вовка разобрал следующее:

И хотя Тутарев ничего не понял из странного послания, в одном он уже не сомневался: записку написала Галка. А раз так, значит, идеальная девочка цела и даже, может быть, невредима! Оставалось расшифровать текст. Но эта задача уже не казалась такой сложной.

Глава двадцать пятая

ПОВЕСТВУЮЩАЯ О СЪЕДЕННОЙ ЗАПИСКЕ И, КАК НИ СТРАННО, О ЛОРДЕ ГЛЕНАРВАНЕ, ЛЕДИ ЭЛЕН, МАЙОРЕ МАК‑НАББСЕ И ШКИПЕРЕ ДЖОНЕ МАНГЛСЕ

Мальчик принялся домысливать содержание записки, подставляя к имеющимся буквам другие и следя за тем, что получается из новых сочетаний. Довольно быстро он сообразил, что к буквам «чером» достаточно приставить слог ве, как они превратятся в слово вечером. Не стоило большого труда догадаться, что «Св… ва Г» – это всего‑навсего подпись Сверчковой Галины. Слово «есть» пока что было непонятно – не то оно означало глагол «имеется», не то здесь проскальзывал намек на еду, не то угадывалось окончание какого‑то другого слова. Но что означает, скажем, «ди» или «зах»? А «жд», «ст», «де» и «мя»?
Вовка чувствовал себя в гораздо более трудном положении, чем лорд Эдуард Гленарван, которому в свое время пришлось ломать голову над разгадкой смысла записки капитана Гранта. Лорду Гленарвану все‑таки помогали родственники – его жена леди Элен, двоюродный брат майор Мак‑Наббс – и капитан Джон Мангле. Что же касается Вовки Тутарева, то он был совершенно одинок и поэтому совмещал в себе и мудрого лорда Гленарвана, и добрую леди Гленарван, и храброго майора Мак‑Наббса, и опытнейшего шкипера Джона Манглса, вместе взятых. Если уж на то пошло, то Вовка был заодно и несчастным капитаном Гарри Грантом. Разница заключалась лишь в том, что капитан Грант потерпел кораблекрушение у берегов дикой Патагонии, а пионер Тутарев провалился в горную котловину и попал к диким неандертальцам. А это далеко не лучший вариант.
Вовка, как это случалось с ним в минуты, когда он бился над трудной задачкой, засопел и стал моргать глазами. Странное дело! – ему почудилось, что рядом с ним кто‑то тоже сопит, да еще погромче, чем он.
Вероятно, все дети, вне зависимости от их цвета кожи, происхождения, наклонностей и привычек, обладают одним общим свойством – всегда появляться там, где им кажется интереснее, и именно в тот момент, когда их присутствие меньше всего необходимо.
Пока Вовка сидел на траве и с апатичным выражением лица наблюдал за всем, что происходило вокруг, юные дикари как ни в чем не бывало возились около взрослых, занятых изготовлением оружия, и мешали им как только могли. Но стоило Тутареву, обрадованному каменно‑тряпичным посланием Галки, уединиться, чтоб сделать попытку прочесть ее записку, как он обнаружил, что этой расшифровкой увлечены и те, кому она адресована не была.
Обернувшись, Вовка увидел за своей спиной три пары глаз, выражавших крайнее любопытство. Это были, конечно, они, вездесущие и во все нос сующие мальчишки. И хотя эта тройка не имела ровно никакого отношения к прогрессу и цивилизации, Тутареву на какую‑то секунду показалось забавным, что именно они, малолетние неандертальцы, возможно, смогут помочь ему разгадать текст полученной от Галки записки.
Вовка улыбнулся и протянул одному из малышей лоскут, на котором Сверчкова излагала свою просьбу или делилась новостями. Малыш взял тряпочку, понюхал ее… и, к ужасу Вовки, поднес ко рту. Но в этот момент другой мальчишка, злобно сверкнув глазами, мгновенно выхватил тряпочку и не мешкая затолкал в свой рот! Тутарев не успел даже вскрикнуть. Неандертальский лакомка проглотил Галкино послание, скорчив при этом такую мину, будто только что отведал пирожного.
Легко представить, как почувствовал себя Вовка, поняв, что теперь, даже предприняв наиболее решительные меры, он уже все равно не сможет окончательно расшифровать текст Галкиного послания!
Надо полагать, что читатели, отбросив любые условности, простят нашего героя за его невольный, но явно антипедагогический жест. Убедившись в том, что записка пропала навсегда, Вовка дал такого пинка мохнатому обжоре, что тот катился по траве до тех пор, пока Тутареву не показалось, будто это не человеческое тело, а крутящийся волчок.
После этой сцены интерес юных неандертальцев к Вовке быстро иссяк. Они, пугливо оглядываясь, побежали за своим однокашником, который все еще продолжал катиться, подпрыгивая на рытвинах и кочках и превращаясь в уже почти невидимую точку.
Оставшись один, Вовка собрал в кулак свою волю и глубоко задумался. Где и как можно встретиться с Галкой, которая, видно, имела очень серьезные причины не показываться на глаза неандертальцам? Главное – конспирация. С этим понятием он давно был знаком по книжкам о хитроумных шпионах. Тутарев решил взять за основу проглоченной записки слово «вечером». Ясно, как дважды два, что Галка хочет встретиться только вечером. И поэтому ничего не остается делать, как дожидаться захода солнца, чтоб, воспользовавшись мраком, незаметно скрыться. А там уж Галка разыщет его сама. Теперь надо подумать, как снабдить ее пищей.

Когда солнце покатилось к вечно притягивающему его горизонту, люди племени Каа муу собрались вокруг костра, над которым, жирно поблескивая, висел огромный кусок медвежатины.
Ыых подозвал Вовку жестом руки и усадил рядом с собою и Уау. Он явно набивался в друзья к могущественному истребителю пещерных медведей. Уау глядел на мальчика по‑собачьи туманными глазами, давая этим понять, что весьма и весьма расположен к Вовке. Что касается Тутарева, то он не обращал на знаки внимания почти никакого внимания, ибо его отвлекло более интересное зрелище. К костру, пугливо вздрагивая, ползли трое малышей. Какой из них проглотил тряпичную записку, Вовка теперь уже не мог определить. Но было ясно, что каждый боится. Все же запах пищи оказался сильнее страха, и неандерталята, превозмогая ужас, вернулись на стоянку.
Стемнело. Неандертальцы, облизываясь и сопя, потянулись в пещеру.
Вовка, который старался поменьше съесть и побольше припрятать для Галки, незаметно извлек из‑под камня, на котором сидел, два куска жареного мяса и завернул их в заранее приготовленные широкие и толстые листья. Ловко затолкав добычу в карманы, он сделал вид, что направляется к пещере, но затем стремительно нырнул в сторону.
Сердце колотилось так, будто спешило вдвое перевыполнить суточную норму перегонки крови, но Вовка не обращал на это внимания. Он бежал прочь от пещеры, спотыкаясь и прихрамывая, ибо на одном из поворотов больно ушиб ступню.
Оставив стоянку далеко за собой, он остановился и перевел дыхание. Насколько хватало глаз, виднелись фантастически капризные, каждую секунду меняющиеся силуэты скал, освещенных боязливой луной, которая то и дело пряталась за строгие степенно плывущие облака. Пейзаж несколько разнообразили кустарники, рассеянные там и тут, и низкие деревья с раскоряченными ветвями. Вовка прислушался. Ни звука! Не иначе как природа, уставшая от дневного шума, решила сыграть с ним в молчанку.
Вдруг мальчик вздрогнул: где‑то совсем недалеко пыхтело какое‑то неведомое существо. Мальчик не успел как следует разобраться в происхождении этих странных звуков, поскольку вслед за тем ощутил удар по ноге. Он поднял камешек, причинивший боль, и дрожащим голосом прошептал:
– Кто это?
Ответа не последовало. – Галка, ты?
Она подошла почти неслышным шагом сзади и положила руку ему на плечо. Да, это была Сверчкова!
– Откуда ты появилась? – воскликнул Тутарев.
Галка как‑то странно посмотрела на него и ничего не сказала.
– Ты что, не слышишь? Сверчкова продолжала молчать.
– Да что с тобой?! – удивился Вовка, – Объясни! На Галкиных глазах сверкнули при лунном свете слезы.

Не говоря ни слова, она взяла Вовку за руку и потащила за собой. Они прошли метров пятьдесят вдоль скалы по той самой тропе, которая, как теперь понял мальчик, вела к гроту, где нашел свое последнее пристанище Бжийя.
Поймав на себе вопросительный взгляд Вовки, девочка остановилась, присела на корточки и принялась шарить рукой по земле. Вскоре она отыскала острую гальку, очистила от камешков маленькую площадку и стала писать на песке, пользуясь галькой, как мелом.
«Я не могу говорить», – прочитал Тутарев при ярком лунном свете Вовка взял у Галки гальку и начертал:
«Что случилось?»
«Отнялся язык», – стерев написанное Вовкой, ответила. Сверчкова. «Шутишь?» «Честно!»
Далее объяснения на песке приняли такой характер: «Отчего?»
«Испугалась мамонта». «Это не мамонт». «Не ври».
«Пионерское слово».
«А кто?»
«Медведь»
«Какой медведь?»
«Обыкновенный, пещерный.»
«Да тот в десять раз больше!»
«Показалось с перепугу.»
«А ты не испугался?»
«Я его убил.»
«Ха‑ха! И хи‑хи!»
После трехминутного перерыва, во время которого ребята сидели повернувшись друг к другу спиной, Галка снова взяла в руку острый камешек, и песочная беседа возобновилась.
«Ты принес поесть?»
«Конечно», – написал Вовка и извлек из кармана два куска жареной медвежатины.
Сверчкова развернула листья и моментально съела один кусок. Вытерев губы рукавом, она аккуратно завернула оставшийся кусок и протянула Вовке.
– Спасибо, я недавно ел, – сказал он, возвращая мясо обратно.
«Это не для тебя», – написала девочка.
– Ты боишься сразу много есть после голодания? – смекнул Вовка.
«Надо оставить Кшуа», – нацарапала на песке Галка.
Вовка посмотрел на Сверчкову взглядом психиатра, у которого больной попросил разрешения съесть хотя бы полкило Эйфелевой башни, и тихо спросил:
– У тебя голова не болит? «Успокойся.»
А что такое «оставить Кшуа?» «Скоро поймешь. Идем за мною!»
– Нет, ты скажи! «Успеешь»
– Ты не притворяешься, что не умеешь говорить? «Нет. Я же дала пионерское слово».
– Покажи язык!
Галка высунула язык. Это был обыкновенный, вполне нормальный полусиреневый‑полумалиновый язык. Но Вовке он показался слишком коротким, и он, изловчившись, схватил его своими не совсем чистыми пальцами за кончик и потянул к себе. Язык не поддавался.
Только теперь, впервые в жизни, Вовка понял истинное значение слов: «Из нее слова не вытянешь».
Галка долго отплевывалась и вытирала губы.

Глава двадцать шестая

УБЕДИТЕЛЬНО ДОКАЗЫВАЮЩАЯ, ЧТО УБИТЫЙ ОХОТНИК МОЖЕТ ВОСКРЕСНУТЬ ПРИ НАЛИЧИИ БЛАГОПРИЯТНЫХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ

«Вот теперь, – подумал Вовка, – она в самом деле идеальная – молчит, как рыба, не пристает ни с какими вопросами, при ней можно говорить, что хочешь, а она даже не ответит…»
Вовка почувствовал, что его толкнули в бок. На него в упор смотрела Галка. Она показала пальцем вверх.
Он посмотрел на луну и снова ощутил толчок. Судя по направлению Галкиного указательного пальца, глядеть надо было не на луну. Вовка долго пялился в точку, на которую показывала Сверчкова, пока наконец не различил отверстия в скале на высоте человеческого роста.
– Что это? – спросил он волнуясь.
На какую‑то сотую долю секунды его охватил страх при мысли, что это тот самый грот, где была захоронена жертва снежного барса. Но он вспомнил, что там у входа был камень, а здесь его не видно, и успокоился.
Галка расчистила руками несколько квадратных сантиметров на тропе и, снова вооружившись острым камешком, нацарапала:
«Крикни Кшуа».
– Не понимаю, – развел руками Вовка.
«Он, наверное, спит», – написала девочка, стерев предыдущий текст.
Кто? – спросил Тутарев.
«Кшуа».
– Это человек? Или медведь? – снова спросил Вовка.
«Дурачина! – вдруг вырвалось у Сверчковой, к ее собственному изумлению. Но Вовка удивился еще больше и даже не обратил внимания на явное оскорбление.
В это время из отверстия скалы высунулось какое‑то нелепое существо. Вовка попятился, хватаясь руками за острые выступы гранита. Это было нечто, смахивавшее на голову неандертальца, только вместо глаз и носа виднелось странное сочетание пятен, а там, где должны были быть волосы, уши, щеки, свисали обрывки толстых листьев.
– Проснулся! – облегченно вздохнула Галка. – Значит, теперь ему уже лучше.

– К‑ к… кто э… э…? – пролепетал Тутарев. – Да я же тебе говорила! Кшуа.
– Какой Кшуа?
– Которого убил медведь. Твой, пещерный. Вовка с недоверием взглянул на высунувшееся из отверстия существо и вздрогнул, – Как же так? – тихо проговорил мальчик – Его убили, а он живой? Воскрес, что ли?
– Я ему помогла, – скороговоркой ответила Сверчкова. – Но это длинная история. Пока подсади меня.
Ему надо сделать перевязку и дать поесть.
Вовка нагнулся. Девочка проворно влезла ему на спину, а затем встала на плечи. Кшуа подал ей мохнатую руку, и она очутилась в гроте.
Через несколько минут Вовка тоже находился в пещере. Он озирался, стараясь привыкнуть к мраку. Галка взяла у Тутарева сверток с мясом и протянула Кшуа. Тот в мгновение ока расправился чавкая с пищей и закусил мясо теми самыми листьями, в которые оно было завернуто.
И только после этого Галка начала свой рассказ, во время которого Кшуа не отрывал от девочки взора, если только органом зрения действительно служили ему бесформенные пятна, отнюдь не украшавшие это жалкое подобие человеческого лица.
– Ты п‑понимаешь, – начала, слегка заикаясь, девочка, – мне показалось, что на тебя напал самый н‑настоящий мамонт! Я хлестнула его по морде и… бросилась в кусты.
– Ну что ты болтаешь, – пожал плечами Вовка. – Какой мамонт в горах? Опять ты за свое.
– Так это мне только показалось…

– Ну, ладно. Что потом?
– Через пять минут вернулась…
– Что? – скривил губы Вовка. – Ты вернулась через пять минут?
– Конечно! Как только пришла в себя, так и вернулась.
– Хорошо, – махнул рукой мальчик, – ты вернулась обратно через пять минут на следующий день. Дальше!
– Ты думаешь, это остроумно? – с обидой в голосе заметила Галка.
– Ой, ну рассказывай быстрее! – вскричал Вовка.
– Ладно. В общем, смотрю – никого нет, а на земле кровь.
– Обожди, – перебил Вовка. – Я же кричал, звал тебя, где ты была?
– Рядом.
– А почему не откликнулась?
– Язык… э‑э‑э… забуксовал.
– Так надо было идти на голос.
– Боялась.
– Кого, меня?
– Мамонта.
Вовка не выдержал и сплюнул, нервно теребя вихры непослушных волос, то и дело падавшие на лоб.
– Продолжай. Значит, никого не увидела.
– Конечно, никого.
– А Укушуа? То есть, Кукушуа? – Вовка кивнул на неандертальца.
– Не Укушуа, а Кшуа…
– Кшуа, Кшуа! – радостно повторил дикарь. – Аль Кшуа ай, Кшуа ии. Зуу хриа, Аль!
– Ты что‑нибудь поняла?
– Он говорит, что я спасла его от смерти.
– Но ведь он действительно был убит! Ты знаешь, как его хватанул лапой этот зверюга!
– Я тоже думала, что умер. Потом гляжу… шевелится. В общем, еле‑еле перевязала его этими листьями, принесла в пригоршнях воды (там недалеко родничок оказался), и он уснул. А когда проснулся, я ему говорю: дескать, пошли на стоянку. Не захотел.
– Почему?
_ Он долго мне объяснял. Еле разобралась.
– Ну?
– Видишь ли, он боится, что его убьют.
_ За что? Ведь Кшуа оказался самым храбрым из всех.
– В том‑то и дело. Все разбежались, а он бросился на чудовище.
– Так за это они пятки ему должны целовать!
– Нет. Понимаешь ли, Кшуа проявил в данном случае неуместную храбрость. Раз Вожак струсил, обязан был струсить и рядовой дикарь. А то получается, что он лучше Вожака. Понимаешь?
– Ничего не понимаю.
– Недаром из троек не вылезал. Долблю, долблю – а у тебя никаких сдвигов. Ну, слушай. Кшуа подорвал своей излишней смелостью авторитет Ыыха. Ясно? И за это Ыых возненавидел Кшуа и хочет его убить. Ясно?
– Но ведь это нелепо! – поразился Вовка.
– Конечно, нелепо. Но мы не позволим. Долой зависть!
– Долой!
– Обожди‑ка, – сказала Сверчкова, к чему‑то прислушиваясь.

Глава двадцать седьмая

НАЧИНАЮЩАЯСЯ С РАЗМЫШЛЕНИИ О ЦЕНЕ ВРЕМЕНИ И КОНЧАЮЩАЯСЯ ОПИСАНИЕМ ПЕРЕПОЛОХА

Кто‑то из знаменитых мыслителей изрек: «Время летит незаметно».
И действительно, в очень многих случаях время летит так незаметно, что некоторые люди, даже будучи неверующими, хватаются за поседевшую голову и в ужасе восклицают:
– Боже мой, после окончания десятилетки промелькнуло уже двадцать два года! А чего я достиг? Ну, семнадцать изобретений; ну, девятнадцать рационализаторских предложений; ну, звание профессора; ну, степень доктора наук; ну, восьмое издание моего учебника; ну, имею значок мастера спорта. И всё. А время‑то летит…
Однако в некоторых случаях время как бы останавливает свой бег и топчется на одном месте. Об этом свидетельствует случай с маникюрщицей Плутонией Черепашенко, которая, еще будучи семиклассницей, не знала, что такое подлежащее, а, достигнув тридцатилетнего возраста, заявила, что ночью ее укусило какое‑то сказуемое.
Короче говоря, когда Галка Сверчкова стала к чему‑то прислушиваться, а Вовка прервал свои размышления о зависти и справедливости, уже начинало светать.
О том, как видоизменяются небо и другие составные части природы во время рассвета, можно прочесть не в одной сотне поучительных и увлекательных книг. Поэтому мы не будем рассказывать, какая картина открылась взору Вовки Тутарева и Галки Сверчковой. Тем более, что сейчас им было не до красот пейзажа. А в таких ситуациях вряд ли человек замечает причудливую линию горного горизонта, легкий, как бы оживший ветерок или шорох лапок проснувшейся букашки.
– Что ты там услышала? – спросил Вовка, больше обращая внимание на заметавшегося вдруг Кшуа, чем на звуки, привлекавшие девочку, – Они идут сюда, – перешла на шепот Галка. – Это точно!
– Кто?
– Твой любимый Ыых и вся его шайка.
– Какая же это шайка? Что они, разбойники, что ли?
– А то кто же? Они же, ты говоришь, могут убить Кшуа.
Вовка не успел ответить Сверчковой, так как в этот момент неандерталец с необычайной для его состояния проворностью растолкал ребят и выпрыгнул из грота на тропу. На какое‑то мгновение он застыл в напряженной позе охотника, ожидающего появления зверя. Затем Кшуа бросился бежать по тропе, прихрамывая и смешно размахивая руками. Можно было поручиться, что этого малого постиг бы полнейший неуспех даже при сдаче норм на значок БГТО.
Выбравшись из пещеры, Вовка и Галка тоже побежали и быстро настигли дикаря. Тот обессилел от недавней потери крови и не мог, конечно, далеко удалиться. Тем более, что и в пору, когда он был совершенно здоров, стометровку ему удавалось преодолевать, по‑видимому, за сорок или сорок пять секунд – Стой! – крикнул Вовка, хватая неандертальца за мохнатую руку. – Джуу!
Дикарь остановился, словно поняв, чего от него хотят. Дрожа всем телом, он показал пальцем в сторону восходящего светила, затем в направлении еще яркой луны.
– Йо ии, – сказал он, резко опуская руку. – Кшуа ии.
– Что, что? – переспросил Вовка, многозначительно косясь на девочку, – Йо ии?
– Йо ии, – повторил дикарь, – Кшуа ии. – При этом он сделал такой жест, будто хотел задушить самого себя.
– Понял? – спросила Сверчкова.
– Кажется. По‑моему, он боится, что его убьют, когда зайдет луна.
– Вот видишь! Я же говорю – шайка. А ты еще что‑то…
– Обожди, – перебил Вовка, заметив, с каким вниманием Кшуа прислушивается к звукам, теперь уже явно долетавшим оттуда, где находилась стоянка неандертальцев.
– Они бегут сюда! – повернув лицо к востоку, сказала девочка – Неужели Кшуа погибнет?
– Это в лучшем случае, – В лучшем?
– Конечно. Нас тоже могут прихлопнуть.
– За что?
– Ты еще спрашиваешь! Мы же хотим укрыть преступника.
Вовка и Галка долго потом гадали, почему Кшуа, едва услышав это явно не знакомое ему слово, бросился бежать. Но как бы то ни было, а ребятам ничего не оставалось делать, и они пустились следом за ним. Менее чем через минуту его снова догнали. Но неандерталец, словно обезумев, продолжал рваться вперед, хотя Вовка и держал его за руку.
То, что они остановились у грота, где были захоронены соплеменники Ыыха, Вовка заметил не сразу. И лишь тогда, когда Кшуа взобрался наверх и принялся отодвигать камень, преграждавший вход в пещеру, мальчик понял, куда их завел страх раненного дикаря.
– Там же кладбище! – воскликнул Тутарев, подняв голову и прислонив ладонь ко лбу.
– Бжийя ии, Гуа ии, Эу ии, – пыхтя от напряжения, пробормотал неандерталец.
Ребятам стало ясно, что Кшуа отлично знает, где находится, и даже помнит, кто здесь нашел свою последнюю постель.
Кшуа сделал последнее усилие, и камень послушно, хотя и лениво, уступил ему дорогу.
– Офх, – сказал Кшуа, еще не отдышавшись и высовываясь из отверстия. – Яудж! Аль, яудж! – И он поманил их рукой.
– Я туда не пойду, – решительно заявила девочка. – Ужасно боюсь покойников.
В ее глазах отразился неподдельный страх.
– Серьезно? – горько усмехнулся Вовка. – А если ты сама через десять минут станешь… – Чтобы не произносить рокового слова, мальчик скорчил кислую мину, закрыв глаза и высунув язык.
– А почему через десять минут? – удивилась Галка, даже позабыв, что в таких случаях благовоспитанные девочки обязаны обидеться.
– А потому, что Каа муу будут здесь через пять или шесть минут, а четырех или пяти минут им хватит, чтобы сделать из нас отбивные котлетки. Ты думаешь, они простят нам спасение этого храбреца?
– Подсади меня, – как‑то робко попросила девочка.
Лишь очутившись в полутемном гроте, ребята почувствовали себя в безопасности. Однако здесь стоял такой смрад, что появилась другая опасность – задохнуться.
Вовка помог Кшуа придвинуть к входу камень, и хотя его следовало прислонить как можно плотнее, мальчик сделал так, чтобы в пещеру проникал свежий воздух.
В тот момент, когда все трое, обессилев от усталости и треволнений, молча уселись около спасительного камня, под ними, на тропе, появилась ватага дико орущих неандертальцев.
К сожалению, сквозь отверстие, которое образовалось между камнями и краями входа в грот, нельзя было увидеть Ыыха и его соплеменников, но ребята уже хорошо знали голос Вожака, и его присутствие не вызывало сомнений.
Да, это был настоящий переполох. Ыых и Уау, крепко сжимая копья, сначала пробежали в горячке мимо грота, но, быстро обнаружив отсутствие следов, вернулись и в изумлении остановились на месте. Исчезновение пришельцев, по пятам которых гнались неандертальцы, подействовало на дикарей ошеломляюще. Они то и дело оглядывались, встречаясь с такими же непонимающими взглядами соплеменников, бормотали что‑то невнятное. Видимо, они никак не могли допустить мысли, чтобы те, кого они искали, находились буквально рядом, в гроте, где покоились останки храбрых, робких, сильных, слабых, быстрых, медлительных, коварных и простодушных сородичей.

Глава двадцать восьмая

ИЗ КОТОРОЙ МОЖНО УЗНАТЬ, ЧТО ТАКОЕ ВКФПУНПИД И ПОЧЕМУ СНАЧАЛА В СТРАХЕ ТРЯСУТСЯ ВОВКА, ГАЛКА И КШУА, А ЗАТЕМ ТО ЖЕ САМОЕ ДЕЛАЮТ ВСЕ ОСТАЛЬНЫЕ

Уже давно рассвело, но возле грота неандертальцы по‑прежнему суетились и никак не могли прийти к какому‑либо решению. Время от времени они как будто успокаивались. И казалось, что сейчас настанет решительная минута – или племя Каа муу повернет обратно, или ворвется в святилище мертвых, где и обнаружит едва живых от страха людей. И хотя Вовка и Галка в глазах неандертальцев были существами необыкновенными, ребят могла ожидать самая обыкновенная расправа. Что же касается Кшуа, то он, судя по лязгу зубов, был готов к самому худшему. Пламя костра казалось ему, вероятно, лишь легким щекотанием нервов в сравнении с теми испытаниями, которые его ожидали.
Галка посмотрела на лицо дикаря, освещенное лучом слабого света, и неожиданно сама начала трястись, как в ознобе. Теперь со стороны могло показаться, что в пещере какие‑то невидимые артисты исполняют дуэт на ксилофонах, – почти одновременно слышалась трель низкого регистра и очень высокого.
Перестань щелкать зубами, – прошептал Вовка обладательнице высокого регистра. – Ты же привлекаешь внимание неандертальцев.
– Н‑н‑никак не м‑ммогу, – чуть не плача шепотом созналась девочка. – С‑с‑трашно.
– Трусиха! – презрительно усмехнулся мальчик. Но вдруг с невероятным смущением он ощутил, что его собственная челюсть начала как‑то странно вздрагивать и издавать дробные звуки.
В гроте зазвучало трио. Средний регистр явно брал верх.
Если бы ребята могли заглянуть вниз, на тропу, то, конечно, заметили бы, как Ыых обвел своих соплеменников свирепым взглядом и принудил их замолчать. Вожак уставился на камень, загораживавший вход в пещеру. Уши Ыыха начали вздрагивать, словно по ним хлестали тоненьким прутиком. Уау тоже прислушался. На лицах обоих появилось недоумение, которое быстро сменилось страхом.
Сначала Ыых вопросительно посмотрел на Уау и других сородичей. Но, убедившись в том, что и они с выражением ужаса прислушиваются к щелканию, раздающемуся в гроте, Вожак издал далеко не воинственный клич. Затем он бросился бежать по тропе, опережая на длину своей тени остальных соплеменников.
Лишь спустя две или три минуты после крика Ыыха Вовка заметил, что Кшуа перестал лязгать зубами. Видимо, инстинкт подсказал дикарю, что опасность миновала. В этот момент Галка тоже прекратила щелкание, а Тутарев, к своему удовлетворению, почувствовал, как его челюсть пришла в обычное состояние.
– Ой, какой тут воздух! – поморщилась девочка. – Как это мы не задохнулись, просто удивительно. Надо открыть ок… э‑э‑э… то есть отвалить камень:

– Почему они удрали? – задумчиво произнес Вовка. – Ничего не понимаю.
– А зачем понимать? Ушли и правильно поступили.
– Но вдруг они вернутся?
– Не беспокойся. Кшуа  знает, что делает.
Вовка взглянул на дикаря. Тот уже подполз к камню, преграждавшему выход из грота, и принялся нажимать на него плечом, поднявшись во весь рост и пыхтя от усилий.
– Ио‑йо ай, – заговорил неандерталец, показывая одной рукой вверх. – Ио пхаа. Джжий, Офх, джжий, Аль!
– Джжий так джжий, – сказал Вовка и принялся помогать Кшуа, напрягая всю свою мускулатуру.
Они быстро отвалили камень и невольно отпрянули назад, опьяненные внезапно хлынувшей струей свежего утреннего воздуха. Галка не заставила себя долго ждать и, осторожно цепляясь за гранит, спустилась на тропу.
Затем камень с большим трудом был водворен на место. А немного погодя уже все трое стояли на горной тропе, под входом в пещеру, и с изумлением глядели вниз. Прямо под их ногами валялись разбросанные в беспорядке копья и дубины.
Кшуа поднял одну из дубин и, со страхом и уважением поглаживая ее, произнес:
– Фийи Ыых.
– Вовка! – воскликнула Сверчкова, осененная какой‑то мыслью. – Ты понимаешь, почему они побросали все эти копья и дубинки?
– Тебя испугались, – совершенно серьезно ответил Тутарев. – Они шефов всегда боятся.
– При чем тут шефы? Может быть, тут где‑то рядом бродит мамонт, а мы…
– Дался тебе этот мамонт! Прямо помешалась на нем. Да на такой тропке не поместится даже один его хобот или бивень.
– Захочет, так поместится.
Пока ребята таким образом пикировались, Кшуа выбрал себе копье из числа валявшихся на земле и стал подбирать оружие для своих спасителей. Это оказалось минутным делом. И вскоре Вовка вместе со Сверчковой пытался определить, у кого из них длиннее копье. От дубин они отказались, поняв, что такую тяжесть им не осилить.
– А все‑таки действительно интересно, – задумался мальчик, глядя, как Кшуа любуется то вновь приобретенной дубиной, то лишь сейчас поднятым копьем. – Ведь они бежали за нами? За нами. Остановились здесь и ждали, когда мы не выдержим вони и вылезем из грота? Ждали. Так почему же, в самом деле, они удрали?
– Вот я и говорю, – подхватила Галка, – почему? Мне все‑таки кажется, что мамонт…
– Плюнь ты на своего мамонта! – рассердился Тутарев.
– Ну, плюнула, а дальше что? – так же сердито ответила девочка.
– А дальше надо соображать. Раз они побросали оружие и исчезли, значит, у них была очень серьезная причина. Согласна?
– Я об этом говорила еще раньше.
– Не перебивай! Давай рассуждать логически. Куда они могли убежать? Конечно, на стоянку. Все‑таки там их родичи.
– Ну и что же? А если зверь бежал на них со стороны стоянки, они должны были, что ли, перепрыгнуть через него и бежать дальше?
– Но почему обязательно зверь? – досадливо поморщился Вовка.
– А то кто же?
– Нет, это не зверь. Ведь иначе мы слышали бы, как он рычит.
– Верно, – нехотя согласилась девочка и в задумчивости поморщила лоб.
– Змея! – вскрикнул Вовка, решительно махнув рукой.
Галка внезапно побледнела и, невольно попятившись, едва не споткнулась о какую‑то дубину.
– Где?
– Я говорю, что их могла испугать какая‑нибудь огромная змеюка и мы ничего бы не услышали. Ведь змеи не рычат.
Галка постепенно обрела свой цвет лица. Не скрывая волнения, она с укоризной посмотрела на Вовку.
– Ты меня напугал со своей змеей. Я думала, правда.
– Что будем делать? – в раздумье произнес Вовка.
– Яудж! – как бы напоминая, что и его мнение кое‑что значит, громко предложил Кшуа.
Ребята посмотрели на него с неподдельным восторгом. У раненного неандертальца был такой вид, словно страшная лапа пещерного медведя никогда к нему не прикасалась, а несколько минут назад сам он не дрожал от страха за свою судьбу.
– Гляди‑ка, Вовка, как он взбодрился, – не удержалась от замечания Галка.
– Почуял, что теперь его не скоро станут поджаривать.
– Его вообще никто не тронет! – вскипела девочка.
– Может быть, ты не позволишь?
– Да, я!
– Какая же ты стала храбрая, когда неандертальцы удрали!
– Когда они были здесь, ты трясся рядом со мной.
– Так что он предлагает? – после дипломатической паузы переменил разговор мальчик, кивнув на Кшуа.
Заметив сосредоточенное на нем внимание, дикарь дружелюбно крякнул и показал рукой в ту сторону, где находилась стоянка племени Каа муу.
– Яудж! – повторил он.
– Но там же Ыых, – удивленно пробормотал мальчик. – Понимаешь, Кшуа? Ы‑ых! – Вовка ткнул пальцем в ту же сторону.
Кшуа поднял над головой одной рукой дубинку, а другой копье и, радостно блестя глазами, произнес:
– Кшуа ай, ай, Кшуа, ай!
– Радуется! – усмехнулся, пожимая плечами, Вовка. – А чего радоваться?
– Значит, знает что‑то, – предположила Сверчкова.
Как бы в подтверждение ее слов неандерталец нагнулся и, тыча пальцем в тропу, прямо‑таки весело затараторил:
– Кшуа ай! Пфи Ыых, пфи Уау… Пфи, пфи, пфи… Зуу хриа!
Только теперь Вовка понял, что хотел сказать Кшуа: на тропе виднелись отпечатки ног убежавших неандертальцев. Была ясно, что они улепетывали в сторону, противоположную стоянке.
– И как я раньше не догадался, – поморщился мальчик.
Не мешкая, все трое двинулись по тропе, которая должна была неминуемо привести их к пещере, где оставались женщины и дети племени Каа муу.
– Сегодня у нашего дядьки праздник, – одобрительно глядя на Кшуа, заметила девочка.
– Есть предложение ежегодно отмечать эту дату, – серьезно заявил Вовка. – Обвести на календаре сегодняшнее число желтой рамочкой и написать: «Праздник труса».
…Тщетно искать среди календарных листков тот, на котором можно увидеть желтую рамку. Никто из героев нашего повествования не знал, в какой именно день произошло только что описанное событие. Вот почему Вовка Тутарев не мог назвать точной даты, когда об этом его спросили много лет спустя представители ВКФПУНПИД (Всемирной Календарной Федерации по Учреждению Новых Праздников и Дат).
Но, тем не менее, ни для кого не секрет, что, несмотря на отсутствие в календаре желтой рамки, кое‑кто иногда все еще празднует труса – вне зависимости от дня недели. Однако, поскольку автор уверен, что среди читателей повести нет таких, кто справляет подобный обряд, разговор на эту тему можно считать исчерпанным.

Глава двадцать девятая

В КОТОРОЙ ГОРБАТЫЙ НЕАНДЕРТАЛЕЦ ПЛАТИТ ДОБРОМ ЗА ДОБРО

Возможно, читатели помнят странную фигуру, которую заметил Вовка в пещере, где находилось рогатое божество. Это был горбатый неандерталец, выполнявший обязанности «хранителя костра», поскольку принимать участие в охоте он не мог.
Горбун гордился своим положением, так как из всех мужчин племени Каа муу был единственным, кому оказали такое высокое доверие. Он хорошо понимал, что для людей его племени огонь – это жизнь. И поэтому Аэ (так звали горбуна) усердствовал, стараясь, чтобы в пещере, где хранится глиняное изваяние, всегда горел огонь. Аэ все время помнил, что в случае, если огонь потухнет, Ыых без слов лишит его жизни.
Да, это была ответственная работа. А когда в пещере появились таинственные предметы, вселявшие страх в сердце Аэ своим необычным видом, ответственность возросла еще больше.
Горбун сделал теперь такой запас хворосту и кусков дерева, что всего этого хватило бы, очевидно, на целый месяц для поддержания огня. Аэ был спокоен: Ыыху пока не приходилось делать ему замечания, а это означало, что пищей он, Аэ, обеспечен. А разве неандертальцу, да еще горбатому, что‑нибудь требовалось, кроме еды?
Свободного времени у Аэ было сколько угодно, и поэтому большую часть суток он обычно спал. Однако с недавних пор Аэ нашел себе очень интересное занятие.
Дело в том, что один из неандертальцев успел показать ему, как играют в «янк». И Аэ, попробовав повторить его движения, понял, что теперь он может проводить время куда интереснее, чем раньше.
В камешках недостатка не было, и Аэ целыми днями упражнялся в подбрасывании лянги ногой. Однажды он так увлекся этим, что от усталости уснул, забыв подложить сучьев в костер.
К неописуемому ужасу проснувшегося Аэ, огонь погас!
Чего только ни делал Аэ, чтобы снова разжечь костер, но ничто не помогало. В голове горбуна пронеслась жуткая мысль о том, что его ожидает, когда в пещере появится Ыых. Ему стало страшно.
Учащенно дыша, Аэ разыскал две сухие палки. Положив одну из них на землю, он стал долбить ее куском острого кремня. После часа усилий Аэ воткнул другую палку в образовавшуюся выемку и принялся вращать ее.
С горбуна шел уже седьмой лот, когда ему стало ясно, что огня при помощи палок не добыть. Его охватило отчаяние. В гнетущей тоске он глядел на еще теплую золу, на валявшиеся у ног палки, на едва заметное в полумраке глиняное изваяние и на кучу загадочных предметов, ранее принадлежавших, как ему пояснили, таинственным пришельцам.
Возможно, что Аэ стал бы подумывать о самоубийстве, если бы знал о столь легком способе разрешения тяжелых вопросов. Но неандертальцы, стоявшие на самом низком уровне развития человеческой культуры, еще не имели никакого понятия об этом признаке прогресса. И Аэ ограничился тем, что начал скулить, как это делают щенки, когда остаются в полнейшем одиночестве, без какой‑либо надежды на молоко или хотя бы ласку.
Трудно сказать, сколько времени уже скулил Аэ, когда вдруг ему послышался подозрительный шум.
Аэ внимательно прислушался. Там, где‑то около входа в пещеру, кто‑то разговаривал!
Горбун затрясся от страха. Он не сомневался, что сейчас в пещеру войдет Ыых или Уау. И тогда – конец. Аэ никто не пощадит, когда все увидят остывающую золу. Ведь дело не только в трудностях, связанных с добыванием огня. Дело в том, что Ыых убедится: Аэ нельзя больше доверять. А раз нельзя доверять, значит, горбун никому не нужен, и его следует немедленно казнить.
Аэ приготовился ко всему. Но он не сошел с места, не стал хвататься за голову и плакать навзрыд, как это обычно делают современные культурные люди.
…Когда Кшуа, Галка и Вовка, – а это были они, – вошли в святилище кийков, там царил полумрак. Постепенно привыкнув к мизерному освещению, неандерталец пригнулся, уверенно двинулся вперед и шел до тех пор, пока не столкнулся с горбуном.
Заметив, что Кшуа не один, Аэ, всё еще трясясь от страха, с секунду молча разглядывал Вовку и Галку, затем бросился на землю.
Ребята пытались рассмотреть его поникшую изможденную фигуру и желтоватое от постоянного пребывания в пещере лицо.
Все молчали до тех пор, пока не заговорил Кшуа.
– Зуу хриа, Аэ! – сказал он. – Джуу!
Горбун дрожал всем телом, но ничего не ответил и продолжал лежать.
Кшуа взглянул на Вовку и Галку, как бы призывая их принять участие в беседе.
Тутарев почесал зачем‑то затылок. Затем он как можно более мягким голосом повторил фразу, произнесенную Кшуа.
Горбун молчал, с недоверием косясь на Кшуа, Вовку и Галку.
– Джуу, Аэ! – сказала Галка, притронувшись к лежащему.
И – странно – горбун быстро встал на ноги. Видимо, теперь он уже поверил, что пока ему не угрожает опасность смерти.
– Фуа ии! – это были первые слова, вырвавшиеся из уст потрясенного Аэ.
Кшуа уже давно, конечно, заметил, что костер потух, но только после горького признания Аэ он подумал о том, что ожидает старого горбуна. О, Ыых беспощаден! Этого он не простит.
Да, теперь тут нечего было делать посторонним. Надежда спрятаться в святилище кийков рухнула. Теперь это стало наиболее опасным местом для беглецов. В случае, если здесь внезапно появится Ыых, его гнев и ярость удесятерятся и обрушатся на всех четверых. Еще бы, ведь это же не случайно, что здесь собрались все те, кто сделал столько зла племени Каа муу, – один не смог уберечь огонь, другой проявил неуместную храбрость при появлении муу, а пришельцы покрывают этих двоих, осмеливаются оскорблять самого Ыыха!
– А почему тут так темно? – опомнился Вовка. – Раньше‑то горел костер.
– Ты же видишь – потух, – сказала Сверчкова. – У тебя нет при себе спичек?
– У меня нет, но вот в том уголочке, где лежат наши вещи, должны быть.
– А они не отсырели?
– Что ты, здесь же сухо – все время поддерживался огонь.
С этими словами Вовка двинулся с места.
Аэ глядел на все происходящее безучастными глазами. Но, когда Вовка вернулся и, чиркнув спичкой, поджег сухие ветки, горбун издал крик удивления и< снова повалился на землю. Пришелец каким‑то чудом внезапно добыл огонь и этим самым спас Аэ от неминуемой смерти.
Кшуа был ошеломлен не меньше, чем Аэ. Он с изумлением, к которому примешивался ужас, смотрел то на Вовку, то на разгорающееся пламя ожившего костра, то на Галку. О, с такими людьми ему никогда не будет страшно!
Аэ долго не мог опомниться от радости и, уже поднявшись с земли, глядел на Вовку признательными глазами. Затем он стал прыгать вокруг костра, издавая какие‑то нечленораздельные звуки. Устав от этих движений, он, тяжело дыша, опустился на землю. Немного отдохнув, Аэ направился в угол пещеры.
Каково же было изумление Галки и Вовки, когда горбун, державший что‑то в охапке, сбросил к их ногам ношу. Это оказались вещи ребят.
– Наш молоток! – радостно воскликнула Галка. – И отвертка, и ложки, и вилки… Вот уж теперь это нам не нужно!
– Это почему же? – несколько обиженно произнес Вовка. – Ты думаешь, что вилками можно только есть?
– А что еще?
– Эх ты, темнота! Да мы их используем по‑альпинистски – как колья для вбивания в крутые гранитные стены – чтобы легче было взбираться по отвесным скалам. Понятно? И давай поскорее отсюда уходить, нам надо двигаться вперед. Сюда может прийти Ыых. Пошли, Кшуа!
Прежде чем покинуть святилище кийков, Вовка успел обучить Аэ пользованию спичками, и тот вначале с испугом, а затем почти спокойно повторил движения мальчика – чиркнув спичкой о коробок, поднес огонь к сухой ветке и поджег ее. Один коробок Вовка прихватил с собою.
Распрощавшись с горбуном, Кшуа, Вовка и Галка вышли из пещеры, не забыв взять свои вещи, когда‑то украденные дикарями.
Некоторое время неандерталец стоял неподвижно, как бы раздумывая, какой путь избрать. По его лицу можно было заметить, что теперь Кшуа стал больше уверен в своих силах и готов преодолеть любые трудности, лишь бы спасти себя и своих покровителей.
Наконец он уверенно махнул рукой и сказал:
– Джжий!

Глава тридцатая

В КОТОРОЙ ГЛАВНАЯ РОЛЬ ПРИНАДЛЕЖИТ ПРЕДСТАВИТЕЛЮ ПОЗДНЕЮРСКОИ ЭПОХИ

Кшуа буквально на глазах преображался, и вместо ослабленного от потери кров» неандертальца, каким он был всего лишь несколько часов назад, теперь перед ребятами стоял настоящий охотник, готовый сокрушить любого врага.
Впрочем, он не стоял. Дикарь шел впереди, время от времени наклоняясь к тропе. Кшуа торопил ребят, указывая рукой на виднеющиеся вдали повороты тропы и хаотические нагромождения скал, словно из‑за медлительности Вовки и Галки этот пейзаж может внезапно исчезнуть, уступив место иному.
– Совсем другой человек! – улыбнулась Галка, кивая на дикаря. – Будто подменили его. Такой бодрый!
– С нами ему не так уж страшно, – спокойно заметил мальчик. – Вот если бы он встретился один на один, допустим, с саблезубым тигром…
– Или с мамонтом, – вздохнула Сверчкова.
Вовка поморщился, но промолчал – ему уже надоело делать замечания Сверчковой, и он махнул на ее причуды рукой. Вот так иногда мы бросаем начатое дело – только потому, что нам кажется, будто уже никакие силы не способны помочь его завершить.
Кшуа спешил. Было очевидно, что он собирается сделать все, чтобы избежать встречи с Ыыхом. Да это и не удивляло: после всего пережитого у него имелись основания опасаться гнева Вожака и остальных соплеменников.
В одном месте тропа, по которой двигались наши герои, резко разветвлялась на две более узкие тропинки. Судя по еще видневшимся следам неандертальцев, дикари шли по более прямому пути. И поэтому Кшуа избрал теперь именно ту тропинку, на которой не было их следов. Начался спуск в сравнительно небольшую долину.
Вовка с удивлением обнаружил, что раньше не замечал этой впадины. Галка, остановившаяся, чтобы тоже оглядеться, щурилась от горячих, слепящих глаза лучей солнца и, защищая от них лицо, поднесла ко лбу ладонь. Она посмотрела вниз, потом с недоумением покосилась на Вовку.
– По‑моему, это какое‑то болото, – неуверенно сказала она. – Видишь, там поблескивает что‑то серое?
– А мамонта ты там не заметила? – спокойно процедил Вовка.
– Я же серьезно, – обиделась Сверчкова. – Ты внимательно присмотрись и сам согласишься.
– Кшуа ай! – заговорил дикарь, до сих пор внимательно наблюдавший за ребятами. – Кшуа ай, пхаа. Яудж, Офх, яудж, Аль!
– Пошли, пошли, – махнул рукой Вовка и с оттенком презрения повернулся к Галке, – Болота испугалась?.
– Я не трусиха!
Они продолжали путь, осторожно ступая по осыпающейся гальке, которой природа заботливо усеяла крутую тропу на случай, если здесь кому‑нибудь придется идти во время или после дождя. Пещера племени Каа муу оставалась где‑то правее, а потом позади.
Прошло, очевидно, минут сорок, прежде чем они спустились в долину. Остановившись, все трое невольно оглянулись, как бы измеряя пройденный путь. Тропа, по которой они шли раньше, скорее угадывалась, нежели виднелась из‑за густых зарослей диких кустарников, окаймлявших склоны гранитных гор.
Вовка тяжело вздохнул. Трудно было понять, то ли он почувствовал облегчение после трудного спуска, то ли вновь переживал недавно грозившую им опасность, то ли опять вспомнил о родном доме, в котором, конечно, уже давно не знали, что такое покой, и проливали горючие слезы по исчезнувшему мальчику.
Галка тоже вздохнула и вытерла со лба пот рукавом блузки. Она внимательно посмотрела вперед, туда, где с высоты тропы заметила серую гладь болота. К удивлению девочки, теперь ей стало ясно, что никакого болота здесь нет. Что же касается серого предмета, на который она обратила раньше внимание, то он оказался каким‑то огромным камнем или, может быть, даже валуном. Сейчас он как будто стал немного темнее и цветом напоминал кожу слона. Камень‑валун заметно возвышался над слегка порыжевшей зеленью трав и как бы кичился тем, что своими размерами и окраской так резко отличается от всего, что его окружает.
– Вот, кстати, – сказал Вовка, рассматривая валун – Теперь я покажу тебе, как можно взбираться по отвесной гранитной стене при помощи кольев.
– Давай, – улыбнулась Сверчкова, – показывай! Вовка извлек из кармана отвертку и, взяв в правую руку молоток, приставил ее к камню. Затем он размахнулся и ударил молотком по тыльной стороне отвертки.
Кшуа с явным недоумением следил за тем, что делал Вовка. Он стоял на месте, все еще никак не понимая, зачем юному пришельцу потребовалось долбить камень в такое неподходящее время. Неужели он хотел изготовить наконечник для копья? Но зачем? Во всяком случае, он, Кшуа, впереди не видел ни зверя, ни человека, которые могли бы представлять какую‑нибудь опасность.
После первого удара молотком Вовка почувствовал, что камень поддается с большим трудом, но совершенно не крошится.
Взглянув на Сверчкову, он заметил, что девочка в растерянности заморгала глазами. Ему даже показалось, что она слегка покачнулась.
– Ты чего? – крикнул он, жмурясь от солнечных лучей.
Девочка не успела ответить. С выражением ужаса в глазах она схватила Вовку за руку и почему‑то шепотом проговорила:
– 3‑з‑земле… землетрясение!
Вовка оглянулся, словно рядом с собой мог обнаружить прибор, по которому было бы видно, права ли Галка.
– Что ты мелешь? – удивился мальчик, заметив, что Кшуа стоит как ни в чем не бывало на прежнем месте и даже не думает впадать в панику.
– Камень трясется, – более громко сказала Сверчкова.
– Это ты со страху, – пожал плечами мальчик. – Эй, Кшуа, – крикнул он, – яудж!
Дикарь в ту же минуту оказался рядом. Вовка хотел его о чем‑то спросить, но внезапно побледнел и, схватив молоток и отвертку, попятился, наступив на ногу девочке. А Галка, не замечая боли, тоже побледнела и невольно схватилась за руку неандертальца, в которой тот держал свою дубинку.
Кшуа, внимательно приглядывавшийся к темно‑серому валуну, вдруг глубоко вздохнул, втягивая в себя воздух, и сделал несколько шагов назад.
– Аиф! Яудж! – почему‑то прохрипел он и, увлекая за собою ребят, побежал прочь от диковинного валуна.
Когда они удалились на несколько десятков метров и поднялись по уже знакомой тропе, их привлек необычный звук, раздавшийся сзади и как бы шедший из глубин земли. Звук этот напоминал вздох спящего человека, усиленный в тысячу раз.
Все трое невольно остановились и вперили взоры в огромный валун, от которого они так поспешно удалились.
Темно‑серый камень стал увеличиваться! Словно загипнотизированные, глядели на него ребята, пораженные столь необычно‑сказочным явлением.
Между тем валун вырос до размеров трехэтажного дома и начал поворачиваться.
Только теперь Вовка и Галка поняли, на какой «камень» они хотели взобраться, используя альпинистские приемы, и чем они рисковали, находясь возле этой горы живого мяса.
Да, теперь уже сомнений не было: перед ними находился экземпляр гигантского ящера, каким‑то чудом уцелевшего в наши дни, хотя подобные чудовища, если верить сообщениям палеонтологов, жили в так называемую позднеюрскую, или верхнеюрскую эпоху, то есть приблизительно сто пятьдесят миллионов лет назад.

Однако нашим героям в эти минуты было не до научных рассуждений. По‑видимому, человечество еще не знает случая, чтобы даже самый завзятый ученый‑натуралист, столкнувшись нос к носу с самым редким живым экземпляром какого‑нибудь чудовищного кровожадного зверя, стал бы тотчас заниматься тщательным изучением уникального животного, не забыв при этом точно определить угол резания его клыков и расстояние между верхней и нижней челюстями.
И если в подобных случаях дают стрекача даже солидные, с мировым именем, ученые, что можно было ожидать от двух школьников с четырехклассным образованием и от одного неандертальца, в анкете которого никаких данных о прохождении учебы не было.
Однако, учитывая, что ни читателям, ни автору в настоящий момент не угрожает никакая опасность, нам есть прямой смысл хладнокровно отнестись к появлению гигантского животного, так напугавшего наших героев. Зачем паниковать? Живая окаменелость и не думает переходить к нападению.
Что говорить, они зря убежали! Ну куда это годится – удирать от мирного травоядного животного, о котором точно известно, что оно безобиднее мухи, уже хотя бы потому, что не переносит на человека дизентерийных палочек. Что же касается его устрашающего внешнего вида, то это просто лишнее доказательство того, что мы привыкли к условностям: если огромное, значит страшное. А ведь разве можно, допустим, сравнить двадцатитонного бронтозавра с двухсотграммовой коброй или со скорпионом, имеющим живой вес двадцать граммов?
Бронтозавр, – а это был именно он, – поднял свою маленькую семидесятисантиметровую головку, являвшуюся как бы кончиком четырехметровой шеи, и, шевельнув семиметровым хвостиком, с явным недоумением посмотрел в сторону удалявшихся крошечных существ.

Глава тридцать первая

ИЗ КОЕЙ СЛЕДУЕТ, ЧТО ОДНОМУ ЧЕЛОВЕКУ, ДАЖЕ ЕСЛИ ОН ОЧЕНЬ ГОЛОДЕН, ХВАТИТ ОДНОГО ПОДЖАРЕННОГО БРОНТОЗАВРА НА ДВЕСТИ ПЯТЬДЕСЯТ ЛЕТ

Трудно сказать, кто из троих остановился первым. Но то, что раньше других заговорила Сверчкова, известно точно, так как это на ее вопрос Вовка ответил решительно и твердо:
– Не знаю!
– Ну а все‑таки? Как ты думаешь?
– Наверное, какой‑нибудь этот… как его… птеродак или птеродок…
– Птеродактиль! Так это что‑то вроде птицы.
– А, все они – «вроде». Разве тут разберешься? Спроси у Кшуа, он здешний.
Услышав свое имя, неандерталец бессмысленно уставился на Вовку, оглянулся вокруг себя, положил копье и дубинку на землю. Еще раз взглянув на мальчика, он бросился бежать к кустарнику, рыжевшему в нескольких шагах от тропы. То и дело нагибаясь, дикарь стал рвать какую‑то траву, росшую под кустами.
– Он что, помешался? – с опаской следя за Кшуа, спросил Вовка.
– Нет, проголодался, – пояснила Сверчкова, только теперь заметившая, что ее подшефный рвет такую же самую травку, которой не так давно запасались женщины племени Каа муу.
– Мне тоже что‑то есть захотелось, – признался Вовка.
В то же мгновение мальчик очень живо представил себе, как совершенно целое замороженное чудовище извлекают из громадного холодильника и, проткнув невероятно длинным вертелом, поджаривают на гигантском костре. Сопоставив длину животного с его грузным телом, Вовка приблизительно определил вес и ахнул от удивления. По самым скромным подсчетам, выходило, что если в день съедать даже двести граммов бронтозаврины, то одному человеку ее хватило бы на двести пятьдесят лет. А это означало, что последний из аппетитных кусочков съест уже не Вовка, а его дальний потомок, если только к тому времени мясо будет пригодно в пищу.
Дикарь притащил такую охапку травы, что она поместилась бы на кончике языка бронтозавра. Однако через несколько минут все трое уже были сыты, а Галка даже облизывалась, словно только что отведала какого‑то лакомства.
Покончив с едой, Кшуа ленивым жестом руки дал понять, что готов еще раз сбегать за вегетарианским блюдом. Заметив, что его спутники уже не голодны, он потянулся за копьем и дубиной, но тут же оглянулся и стал к чему‑то прислушиваться. Уши его опять вздрогнули и затрепетали, как листья на ветру.
Ребята тоже напрягли слух, однако до них не долетал ни один сколько‑нибудь тревожный звук. Кшуа оказался более чутким. Уловив, очевидно, не совсем приятный сигнал, он взволнованно произнес:
– Яудж!
Вовка внимательно посмотрел на неандертальца, и мальчику мгновенно передалась его тревога. Галка же заволновалась.
– Наверно, он что‑то почувствовал, – негромко сказала она.
Кшуа поднялся с корточек и, втягивая всей грудь воздух, метал глазами такие молнии, что окажись сейчас рядом какой‑нибудь трехмесячный поросенок, от него уже через секунду осталась бы лишь горстка пепла.
– Яудж, яудж. – повторил дикарь и двинулся вперед.
Ребята последовали за ним, хотя и были не прочь поваляться после завтрака на траве, как это они делали иногда в пионерском лагере.
Теперь они шли уже быстрее, чем раньше. И трудно, очень трудно определить, то ли это еда придала им сил, то ли… Нет, автор не хочет отягощать свою совесть подозрением, будто истинной движущей силой тут был обыкновенный страх, страх перед опасностью очутиться в самом дальнем закутке желудка чудовища, которое, как им показалось, следует за ними по пятам, страх перед возможностью мирно поджариваться на костре, доставляя этим тихую, невинную радость целому племени Каа муу, страх перед лицом жестокой неизвестности… Так или иначе, но шаг наших героев становился все шире и шире, пока, наконец, они не почувствовали, что уже бегут без оглядки.
Легко, очень легко понять родителей Вовы Тутарева, которые иногда любили вспомнить, что их сын никогда не был в числе отстающих, ибо при взгляде на этого мальчугана действительно создается впечатление, что порою он любит быть впереди.
Говорят, что головокружение – результат успехов. Может быть, с таким выводом и есть резон согласиться. Только, видимо, не всегда подобная мысль соответствует истине. Во всяком случае вряд ли Галка, Вовка и Кшуа могли похвастать какими‑либо успехами, когда, отдалившись от бронтозавра на расстояние двух или двух с половиной километров, заметили, что бегут снова по той же тропе, которая привела их в долину, где Галке померещилось серое болото. Приходится, таким образом, согласиться, что в некоторых случаях головокружение является результатом панического страха, а страх никогда еще не отождествлялся с успехом.
– Вот так номер, – еще не отдышавшись, произнес Вовка, когда все трое, обессилев от быстрого бега, остановились, чтобы немного передохнуть. – Мы ведь здесь уже были.
– Ты с ума сошел! – всплеснула руками Галка.
– Сейчас не до этого, – поморщился мальчик. – Ты видишь нашего бегемота?
– Какого? – не поняла девочка и перевела взгляд на Кшуа, который с явно растерянным видом смотрел в сверкающую солнцем даль. – Ты его не обзывай, – обидчиво добавила она.
– В общем, я не знаю, как он там точно по паспорту, но я его вижу отлично.
– Где? – понизив до шепота голос, удивилась и испугалась девочка.
– А вон где! – Вовка протянул руку вперед, и только теперь Сверчкова убедилась, что чудовище по‑прежнему лежит в долине.
Девочка не могла оторвать от него взгляда, загипнотизированная необычным зрелищем. И в то же время она почувствовала, как ее захлестывает горькая обида. Они‑то, все трое, были уверены, что это страшилище гонится за ними по пятам, а оно даже и не думало трогаться с места!
Не иначе как чудовище сочло ниже своего бронтозаврского достоинства обращать внимание на каких‑то маленьких существ. Они только помешали ему нежиться на солнце и вспоминать, как сто двадцать лет назад оно было молодым и любило резвиться с младшим, совсем еще зеленым, сорокалетним братишкой в озере, теперь превратившемся в небольшую лужицу. Братишку уже давно сожрали два довольно скромных на вид тиранозавра, которых бронтозаврята по неопытности приняли за своих сородичей. И теперь совершенно одинокое осиротевшее животное находило утешение лишь в поисках остатков растительности для удовлетворения своего аппетита.
Созерцание бронтозавра могло бы продлиться, вероятно, еще несколько минут. Но Кшуа, уже обретший способность к действию, почему‑то понизил голос, будто чудовище могло не только услышать, но и понять его, и произнес:
– Аиф!
Ребята невольно выполнили эту просьбу и обернулись, следя за направлением его руки. Стало ясно, что неандерталец предлагает изменить маршрут и следовать в сторону, противоположную той, куда они шли.
Расстояние в два с лишком километра они преодолели не менее чем за час. Причиной такой медлительности была, – вероятно, усталость. А, может быть, это объяснялось тем, что у всех троих спало нервное напряжение, когда они узнали, какое мирное и незлобивое чудовище паслось в долине. Однако все это еще не означало, что наши герои избавились от опасности. Они знали, с какой целью где‑то поблизости бродят охотники племени Каа муу и чем может окончиться встреча с этими дикарями.
– Ты поняла, почему неандертальцы пустились наутек? – спросил Вовка, когда все трое присели на тропе, чтобы хоть немного передохнуть.
– Теперь‑то ясно, – ответила девочка. – Они испугались.
– Да еще, наверное, насмерть, раз побросали оружие.
– Конечно. Разве такими дубинками и копьями что‑нибудь можно сделать этому… – Галка замялась, не зная, как же следует именовать чудовище.
– Знаешь, – улыбнулся Вовка, – давай будем звать его Машкой!
– А вдруг это не Машка, а Мишка?
– Ну и что? Все равно оно не обидится.
– Машка так Машка, – пожала плечами Сверчкова. – Мне все равно!

Глава тридцать вторая

ИМЕЮЩАЯ НЕПОСРЕДСТВЕННОЕ ОТНОШЕНИЕ К ПЕДАГОГИКЕ

Кшуа, который всё время беспокойно оглядывался, издал какой‑то звук, напоминавший вздох облегчения. Дотронувшись до плеча девочки, он обратил ее внимание на едва заметный выступ скалы, видневшийся в нескольких метрах от места, где они расположились. Ни слова не говоря, Галка поднялась и побежала по каменистой тропе. Достигнув ориентира, который заметил Кшуа, она стала внимательно разглядывать что‑то, захлопала в ладоши и пустилась в обратный путь.
– Вовка, – радостно воскликнула она, подбегая, – теперь у нас есть где заночевать! Просто прелесть, такая уютная пещерка, только мебели не хватает.
Пещера действительно оказалась уютной – разумеется, по сравнению с любым местом под открытым небом. Ширина ее составляла метра четыре, глубина – около двух, а высота не превышала полутора метров. В ней можно было только ходить согнувшись или сидеть.
Галка сразу же улеглась на землю, покрытую толстым слоем рыжевато‑зеленого мха. Подложив руки под голову, она мечтательно улыбнулась и сказала:
– Как на диване!
– Подать подушечку? – заботливо склонившись над Сверчковой, спросил Тутарев. – Принести чашечку какао? Телевизор выключить? Может быть, пододвинуть поближе торшер?
– Ах, Вовка, я бы с удовольствием очутилась сейчас… – Она вздохнула. – Понимаешь, чтобы была совсем‑совсем пустая комната…
– В комнате? А я бы и в сарае согласился. Пусть даже с дырявой крышей. И чтобы в это время шел проливной дождь.
Вовка сел рядом с лежавшей девочкой и замолчал, грустно разглядывая Кшуа. Тот как ни в чем не бывало полулежал в дальнем углу пещеры, облокотившись на какой‑то замшелый круглый камень, возле которого блестело копье. Дубина находилась у ног дикаря.
– А вот ему и здесь хорошо, – кивнула на Кшуа Сверчкова.
– Что поделаешь: неандерталец! Культуры он и не нюхал. – Страшно подумать, Вовка. Человеку, наверное, в два раза больше лет, чем тебе или мне, а он даже какой‑нибудь одной разъединственной буковки не знает, не то чтобы прочесть хотя бы простое слово.
– А уж о таблице умножения и говорить нечего.
– Кшуа, – строго спросила Галка, – сколько будет дважды два? Не спеши, не спеши, подумай!
– Кшуа ай, – закивал неандерталец, – Офх ай, Аль ай!
– Ай‑яй‑яй, – укоризненно покачал головой Вовка, – такой большой дяденька, а ни бельмеса не смыслишь!
– Он бы у нас в школу взрослых ходил, – улыбнулась Галка.
– Ого! Ему еще до школы учиться и учиться. И потом в вечерних школах, по‑моему, нет первого класса.
– А он сначала посещал бы подготовительное отделение.
– Подготовительное, – повторил Тутарев, и лицо его вдруг оживилось. – Знаешь, Галка, по‑моему, ты когда‑то предлагала обучать неандертальцев русскому языку?
– Кажется.
– Так вот, у меня есть предложение: давай начнем с Кшуа! Он, конечно, дубина, но если серьезно заняться…
– Кшуа пхаа, – услышав свое имя, сказал неандерталец.
– Пхаа, пхаа, – строго повторил Тутарев. – Кончай отдыхать, начнем работать! Яудж!
Кшуа беспрекословно повиновался и пододвинулся к Вовке на расстояние вытянутой руки.
– Послушай, Тутарев, – сказала девочка, – это что же, ты учителем заделался?
– А что?
– Смешно.
– Ничего смешного не вижу.
– Конечно, смешно – ученик четвертого…
– Пятого!
– Ну и пусть. Ученик пятого класса, и вдруг – учитель.
– Так это я для тебя – ученик пятого класса, а для него я настоящий академик, понятно?
– Понятно, – сказала Сверчкова и, не сдержавшись, фыркнула. – Академик Тутарев начинает свою первую лекцию. Давай, давай, посмотрим, что у тебя получится!
Галка приподнялась и, перейдя в сидячую позу, с такой внимательностью приготовилась слушать, что Вовка, взглянув на нее, даже закашлялся от смущения.
– Ну, ладно, – строго нахмурив брови, проговорил Вовка. – Начнем. Кшуа, повторяй за мною: мама дома.
Дикарь преданно глядел в глаза Вовке, и молчал.
– Кшуа! – повысил голос мальчик. – Скажи: мама дома. – Ну!?
– Ну! – повторил Кшуа и беспомощно оглянулся на Галку.
– Академик Тутарев, – сказала Сверчкова, – вы делаете успехи – ваш ученик уже научился нукать!
– Сверчкова, не мешай! И вообще – помолчи минут сорок.
– А ты молчал на уроках?
– Не мешай! Кшуа, повторяй за мною: мама дома. Ну?
Кшуа еще раз взглянул на девочку и очень жалобно произнес:
– Ну‑у…
– Эх ты, учитель. – вздохнула Сверчкова, – ты еще бы попросил Кшуа повторить за тобою слово электрификация! Надо начинать с самого простого. Кшуа, – повернулась она к дикарю, – скажи: ку‑ку.
– Уку! – повторил неандерталец, но тут же его лицо стало озабоченным, и он, как бы снисходительно положив руку на плечо девочки, произнес: – Ук!
Ребята молча переглянулись. В глазах Вовки появилось такое разочарование, что можно было подумать, будто он уже готов отказаться от дальнейшей педагогической деятельности и всю заботу об образовании Кшуа возложить на плечи Сверчковой. Впрочем, у девочки состояние было абсолютно одинаковое.
Пока ребята удрученно молчали, Кшуа подполз на четвереньках к краю пещеры и высунул голову наружу. Внимательно посмотрев сначала в одну, потом в другую сторону, он вернулся обратно и сел на корточки перед Вовкой и Галкой. Теперь лицо его было удивительно спокойным.
– Продолжим. – хмурясь произнес Вовка. – Кшуа, повтори: мама дома.
– Ах, Вовка, – вздохнула Сверчкова, – надо же по слогам, будет легче. Вот смотри! Кшуа, скажи: ма‑ма, ма‑ма. И она подняла вверх правую руку с вытянутым указательным пальцем, как это делала учительница немецкого языка объясняя урок.
– Ма‑мам! – громко повторил неандерталец, преданно глядя в глаза девочке – Мамм!
– Понял? – повернулась к Вовке Сверчкова. – Он уже кое‑что понимает! Кшуа, повтори: ма‑ма.
– Мамм! – еще громче произнес Кшуа и указательным пальцем правой руки постучал по указательному пальцу левой.
– Да‑а‑а, – протянул Вовка, – он уже действительно кое‑что понимает. Теперь он знает, что «мамм» – это всего‑навсего палец! Если так дело будет двигаться дальше, то через пятьдесят лет Кшуа перейдет к изучению алфавита, а еще через двадцать пять начнет читать по слогам.
– Он совсем не виноват, – сказала Сверчкова. – Это мы с тобою никудышные учителя. Наверное, настоящий учитель сумел бы ему кое‑что вдолбить.
– А ну‑ка, попробуем еще разок, – упрямо сдвинул брови к переносице Вовка – Послушай, Кшуа, учись считать! Это совсем легко – раз, два, три… Кшуа, скажи: раз!
– Ас! – повторил дикарь, не отрывая взора от мальчика.

– Молодец, Кшуа! – радостно воскликнул Вовка и от избытка чувств хлопнул неандертальца по плечу. – Молодец.
– Дес! – улыбнулся неандерталец и тут же повторил жест своего учителя. В результате такого прилежания ученика Вовка Тутарев уже через секунду лежал в дальнем углу пещеры и потирал ушибленную голову.
– Кшуа делает успехи! – сказала Сверчкова, невольно отодвигаясь от неандертальца.
– За такие успехи я бы ему и двойки не поставил.
Галка заметила, что после категорического высказывания Тутарева о способностях Кшуа на лице дикаря отразился ужас.
– Ты его перепугал своей двойкой, – улыбнулась девочка.
Между тем Кшуа, внимательно прислушиваясь к чему‑то, подполз к краю пещеры и, быстро выпрыгнув из нее на тропу, глухим негромким голосом позвал:
– Офх, джжий! Аль, джжий!
Когда ребята проворно вылезли из пещеры, их взору представилась жуткая картина: прямо на них с дубиной, поднятой над головой, шел Уау, а за ним двигались охотники племени Каа муу.

Глава тридцать третья

В КОТОРОЙ КШУА ГОТОВИТСЯ ДОРОГО ПРОДАТЬ СВОЮ ЖИЗНЬ, А ВОВКА ТАЙНО ЗАВИДУЕТ ГАЛКЕ

То, что теперь нечего было и надеяться на спасение, стало ясно уже в ту сотую долю секунды, которая потребовалась ребятам для оценки создавшейся ситуации. Ситуация же сложилась кристально четкой: Вовка, Галка и Кшуа даже при самом высшем проявлении героизма не могли рассчитывать хотя бы на ничейный исход в стычке с двадцатидубинной ватагой неандертальцев. Особенно отягощало положение ребят то, что им, конечно, никто из охотников племени Каа муу не сможет простить спасения Кшуа.
Вовка взглянул на Кшуа и, несмотря на щемящую тоску в сердце, ощутил прилив мимолетной бодрости. Дикарь быстро справился со страхом. Видимо, уяснив, что теперь терять уже нечего, кроме своей жизни, он принял позу, не сулившую ничего приятного тому, кто к нему приблизится на расстояние вытянутой руки. Галка тоже заметила эту перемену.
– Отойди назад, – повернулся к девочке Вовка. – Я попробую пока заморочить им голову.
Сверчкова беспрекословно повиновалась, на какую‑то минуту забыв, что Вовка ее подшефный.
Вовка сделал шаг вперед и, собрав в кулак свою волю, улыбнулся.
– Каа муу! – воскликнул он удивительно звонким для такой ситуации голосом. – Зуу хриа!
Гробовое молчание было ответом на его слова.
Мальчик внимательно пригляделся к стоявшим невдалеке Уау и Ыыху. Они держали в руках дубины и глядели куда‑то мимо Вовки, а вид у них был скорее растерянный, нежели воинственный.
«Что за чертовщина? – мысленно удивился мальчик. – Молчат, будто воды в рот набрали. Но мне‑то сейчас надо говорить! Надо хотя бы объяснить, что стыдно таким взрослым людям, как они, убивать слабую беззащитную девочку».
О себе Вовка уже не думал.
– Каа муу! – снова заговорил мальчик. – Аль, – тут он простер руку в сторону Галки, – Аль… Кшуа… э‑э‑э… Аль Кшуа, так оказать, ай! – И он, обрадовавшись, что ему удалось более или менее сносно выразить свою мысль, громко повторил – Аль Кшуа ай! Она же спасла Кшуа. Да и с вами… э‑э‑э… мии кии. Не убивайте нас!
Неожиданно вперед выступил Уау. Неверной походкой он подошел к Вовке, и мальчик почувствовал: неандерталец не собирается применять силу, тем более, что рука, в которой он все еще держал дубинку, была бессильно опущена.
Кшуа, заметив, что его соплеменник настроен мирно, тоже опустил дубинку и с недоумением следил за Уау.
Между тем Уау положил свою дубинку на землю и, как‑то странно, невнятно бормоча, с явной опаской подошел к Галке. Обведя ее недоверчивым взглядом, он хотел было дотронуться до руки Кшуа, но тот, недолго думай, с такой силой оттолкнул своего соплеменника, что Уау в одно мгновение очутился на земле.
«Пропали! – с щемящей тоской подумал Вовка. – Теперь они уже не станут с нами церемониться!».
Но тут произошло нечто совершенно ничем не объяснимое. Уау поднялся на ноги и, обращаясь к стоявшим в оцепенении неандертальцам, произнес только два слова:
– Кшуа хи!
Этих двух слов было достаточно, чтобы дикари в одно мгновение побросали оружие и плашмя легли на землю. Даже Ыых, гордый вожак племени Каа муу, воле которого подчинялись все его сородичи, распластался на каменистой тропе и замер в этой живописной позе.
Ребята молча глядели на неандертальцев, не зная, чем объяснить столь удивительное превращение воинственных дикарей в раболепное скопище. Кшуа, по‑видимому, был удивлен еще больше, ибо он уже совершенно не сомневался в намерениях своих соплеменников.
– Куй железо, пока горячо, – тихо произнесла девочка, только теперь сообразившая, что их жизни по какому‑то странному капризу судьбы уже не угрожает никакая опасность со стороны внезапно утихомирившихся неандертальцев.
Галка подошла к лежавшему Ыыху и дотронулась правой рукой к его голове. Вожак вздрогнул, но не пошевельнулся. Ей потребовалось повторить свой жест, пока Ыых не приподнял голову и не убедился, что рядом с ним стоит эта удивительная, еще никем здесь не понятая девочка.
Ыых медленно, как бы нехотя, встал с земли. Он сделал шаг назад, едва лишь снова взглянув в сторону Кшуа. Недоверчиво посмотрев на Сверчкову, Ыых робко выдавил из себя те же слова:
– Кшуа хи?
– Кшуа хи! – подтвердил раненый дикарь, уже без всякой опаски подходя к Вожаку, с которым не разговаривал со дня своей мнимой смерти. – Кшуа хи Аль! – добавил он, выразительно глядя в глаза Ыыху и кивая в сторону Сверчковой.
– Каа муу! – вскричал Ыых. – Аиф! Неандертальцев словно подбросил подземный толчок – с такой поспешностью они вскочили на ноги, едва Ыых произнес последнее слово.
Теперь все двадцать охотников безмолвно стояли на горной тропе, а у их ног лежали смертоносные дубинки и копья.
– Кшуа хи! – закричал Уау, поднимая руки с растопыренными пальцами.
– Кшуа хи! – повторили дикари. – Хи! Хи! Хи!
– Нашли время хихикать, – пожал плечами Вовка. Подойдя к Галке, он с улыбкой произнес – Вот видишь, они нас уже не боятся!
Сверчкова смерила мальчика снисходительным взглядом, однако ничего не сказала в ответ, так как ее отвлек Вожак.
Ыых положил руку на плечо девочки и, повернув лицо к своим соплеменникам, закричал:
– Аль хи Кшуа!
– Аль хи! – повторили неандертальцы.
– И чего орать? – поморщился Вовка. – Все же стоят рядом.
Только исключительно тонкий психолог смог бы понять недовольство, охватившее Тутарева в те самые минуты, когда, казалось бы, следовало радоваться счастливому спасению от неминуемой гибели. Лишь тонкий психолог ощутил бы, что Вовка втайне испытывает зависть к девочке, имя которой с таким явным восторгом повторяли охотники племени Каа муу. Мальчик, конечно, понимал, что именно вселяло в неандертальцев такое глубокое уважение к Сверчковой. Было очевидно даже грудному младенцу, что дикари смотрят на Галку как на какое‑то сверхъестественное существо, обладающее способностью воскрешать мертвых! Но кто‑кто, а Тутарев прекрасно знал, каким образом вышло так, что ожил мнимо убитый Кшуа.
Ничего не поделаешь, есть еще такая категория людей, которые при самых благоприятных стечениях жизненных обстоятельств умеют находить повод к недовольству и жалобам на свою будто бы несчастную долю. А в то же время другие люди, у которых жизнь складывается совсем не так, как этого бы им хотелось, находят в себе силы всегда быть бодрыми и умеют улыбаться, глядя в лицо своей хмурой, непокладистой судьбы.
Как это нередко случается с завистниками, человек, к которому они испытывают это низменное чувство, тем больше возвышается, чем больше они желают ему всяких пакостей, и оттого их желчь становится гуще, а кровь жиже.
Автор рад сообщить, что все сказанное им по поводу зависти уже не имеет никакого, ну буквально никакого отношения к Вовке Тутареву, ибо это чувство, как показали дальнейшие события, захлестнуло его лишь на мизерную долю секунды. А с кем такого не бывало?
Уау неожиданно для Галки тоже подошел к ней и тоже положил свою волосатую руку на ее плечо. Но при этом он с такой выразительностью посмотрел в глаза Ыыху, что тот, немного помедлив, убрал руку с плеча девочки и отошел от нее на несколько шагов.
Это было еще более удивительным, чем поведение дикарей, которые, собираясь растерзать свои жертвы, вдруг бросились к их ногам и распластались на мелких камешках, усеявших тропу: Вожак повиновался Уау!

Глава тридцать четвертая

ПОСВЯЩЕННАЯ ВОСПОМИНАНИЯМ КШУА ОБ ЫЫХЕ, УАУ, ГУА, ИУ И ЭУ, А ТАКЖЕ ПОВЕСТВУЮЩАЯ О ПРИГОТОВЛЕНИЯХ К КАЗНИ

Было совершенно непонятно, зачем неандертальцы стали вдруг спешить и часто поглядывать на небо, в котором скорее мог появиться старый дряхлый дирижабль, чем свежее облачко. Но Вовке и Галке ничего не оставалось делать, как молча наблюдать за действиями дикарей, ибо в эти минуты ребята не могли уже рассуждать логически, так как действительность топтала любые предположения.
Только одно поняли пионеры – сейчас все двинутся назад, к стоянке, туда, где ждут женщины, дети и старики. Зачем? На этот вопрос ответить не представлялось возможным.
Вовка, сосредоточив свое внимание на Ыыхе, поразился изменениям, которые произошли во внешности Вожака в течение каких‑нибудь десяти минут. Ыых как‑то сник и даже стал немного ниже ростом. Его недавно суровое волевое лицо превратилось в безвольный комок, в верхней части которого трагически теснились глубокие морщины, а в нижней комически дергалась редкая рыжеватая борода. В обратный путь все двигались почему‑то в таком глубоком молчании, словно среди них находился покойник. Вовка и Галка не раз обменивались понимающими взглядами, однако этим самым они лишь подтверждали, что никто из них ничего не понимает в создавшейся обстановке.
Кшуа – это не вызывало сомнений – тоже не мог понять, что же теперь происходит. Сначала как будто бы все стало ясно: его собирались убить из‑за истории с тем громадным муу, которого потом уничтожил юный пришелец. Затем выяснилось, что его, Кшуа, испугались такие сильные люди, как Ыых и Уау. Ыых испугался Кшуа! Да разве это укладывается в голове? Ыых, которого боялись все без исключения охотники племени Каа Муу, Ыых, который мог одним движением руки приговорить к смерти любого, кто осмелится ему не повиноваться, этот самый Ыых вдруг испугался его, Кшуа!
А Уау? Да ведь это именно он, Уау, не раз показывал Ыыху копье Кшуа и смеялся, пробуя на язык каменный наконечник, от которого даже и не пахло кровью. Все, все было загадочно, туманно, непонятно. Не мог понять Кшуа и того, почему сразу же не убили эту Аль, которая спасла его, а, значит, уже нарушила законы племени Каа муу. Конечно, Аль и Офх были какими‑то особыми и очень сильными существами, но ведь у них так же, как у него, имеется по две руки и по две ноги, они тоже могут проголодаться, они тоже боятся громадных зверей и тоже бегут от них. Правда, Офх и Аль были отважнее любого человека Каа муу, но разве двадцать охотников не смогли бы справиться с двумя людьми?
Кшуа почувствовал, что у него разламывается на части голова, и решил больше не думать ни о чем, а покорно следить за тем, что происходит. Так он долго шел вместе со своими сородичами и юными пришельцами, пока его снова не одолели мысли об Ыыхе и Уау. Все‑таки какой сильный человек был этот Ыых! Если нужно, он мог убить даже родного брата, а уж об остальных нечего и говорить – Ыых не щадил никого, кто осмеливался ему перечить.
Кшуа живо вспомнил, как однажды его брат, Гуа, во время охоты на мии кии не послушался Ыыха и метнул копье в вожака рогатых. Было ясно, что сам Ыых не смог бы достать этого крупного мии кии своим копьем, так как находился от животного на слишком большом расстоянии. А вот Гуа был почти рядом и, конечно, не промахнулся. Но как тогда рассвирепел Ыых! Он велел прекратить охоту, заставил Гуа своими же руками сбросить убитого мии кии в пропасть, а потом приказал Уау размозжить голову Гуа, для чего одолжил на время свою собственную – самую тяжелую в племени – дубину.
После этого случая люди Каа муу голодали до тех пор, пока светлое пятнышко йо, которое освещало ночью землю, не стало похожим на кончик рога мии кии. Ведь вожак мии кии был первым, кого удалось убить во время той навсегда запомнившейся Кшуа охоты, а когда его сбросили в пропасть, все стадо умчалось с такой быстротой, что о его преследовании уже нечего было и помышлять. А потом начались дожди, и охота надолго прекратилась.
Кшуа очень жалел своего брата и не мог спокойно глядеть на Ыыха. Но мать, старая суровая женщина по имени Иу, у которой на набедренной повязке блестел клык убитого ею муу, объяснила своему сыну, что Ыых поступил правильно, приказав уничтожить охотника, посмевшего ослушаться его распоряжения. Для того он и Вожак, чтобы слово его было законом для всех.
Однако Кшуа долго не мог примириться с тем, что Ыых убил его брата. Гуа сначала было даже хотели сбросить в пропасть вслед за вожаком мии кии, но Уау запротестовал. Он объяснил, что Гуа не проявил себя трусом, а поэтому его надо положить туда же, где находятся другие охотники племени, погибшие от лап муу или от когтей баа. Ыых тогда нехотя согласился с доводами Уау и досадливо махнул рукой, разрешая хоронить Гуа в гроте. Кшуа помнил, как кто‑то из его племени во время захоронения Гуа недовольно урчал и даже, кажется, произносил имя Ыыха. Но тогда в гроте было очень темно, и никто не мог определить, какой из охотников так открыто выражал свои чувства.
Кшуа немного удивило поведение Уау: ведь он сам же размозжил голову Гуа, а потом стал требовать, чтобы убитого захоронили с почетом, которым окружали люди Каа муу храбрых погибших охотников.
И снова старая Иу объяснила Кшуа, что Уау поступил правильно, так как действительно ее сын Гуа был храбрым охотником и заслуживал таких же почестей после смерти, как и другие соплеменники. И все же даже теперь воспоминания об убийстве Гуа обжигали сердце его брата.
Когда Кшуа уже, наконец, примирился с гибелью Гуа, новое событие взволновало его, да и не только его: во время пиршества, устроенного по случаю удачной охоты на мии кии, брат Ыыха, Эу, неосторожно потянулся за осколком черепной коробки с остатками мозга животного. Это заметил Ыых, который пользовался правом съедать самые лакомые куски мяса. Не проронив ни звука, Ыых взглянул на Эу злыми глазами, поднялся с земли и, схватив за волосы уже испуганного брата, поставил его на ноги. Затем Ыых поискал глазами свою дубину, взял ее в руки и с быстротой баа, прыгающего в гущу охотников, опустил ее на голову Эу. Несчастный свалился, обливаясь кровью, а Ыых снова присел на корточки и стал спокойно доедать остатки мозга мии кии, за которыми так опрометчиво потянулся было его брат. Один из охотников, увидев, что Эу еще шевелится, привстал, чтобы узнать, нельзя ли ему чем‑либо помочь. Но Ыых так угрожающе заурчал на своего соплеменника, что тот снова присел на корточки.
Эу захоронили рядом с Гуа, и Ыых, присутствовавший на этом обряде, обронил несколько слов, из чего можно было понять, что он сожалеет о смерти своего брата, который проявил себя как отважный охотник, хотя и имел слабость зариться на чужие куски мяса.
Но почему же сейчас так изменился Ыых? Что заставило его столь быстро превратиться из грозного повелителя племени Каа муу в этого сгорбленного и слабого охотника?
Кшуа решил, что все станет ясным, когда они вернутся в пещеру.
Вовка и Галка тоже надеялись на это.
Кшуа первым заметил дымок костра, разложенного кем‑то из людей племени Каа муу, и ткнул Вовку под ребро. Мальчик проследил за направлением взгляда дикаря. Увидев голубоватую дымку над ущельем, в которое они собирались спуститься, мальчик притронулся к локтю Галки.
– Догадываешься? – тихо спросил он.
– Конечно. Они думают, что сейчас им принесут тушу пещерного медведя или парочку козлов.
– А если это приготовления к казни?
– Кого? – похолодела Сверчкова.
– Откуда я знаю?
Несколько десятков шагов ребята прошли молча, следя только за тем, чтобы не оступиться и не рухнуть в пропасть, зияющую внизу с жутким гостеприимством. Когда же тропа стала шире, а спуск менее крут, девочка посмотрела на Кшуа и, содрогнувшись при одной мысли о том, что за сцену предстоит увидеть на стоянке, сказала:
– Неужели кого‑нибудь… – Ей было страшно даже произнести это слово, и она умолкла.
– Свободно! – кивнул головой мальчик. – Ты же заметила, как все угрюмы. Значит, ничего веселого не предвидится.

К горлу девочки подкатил противный колючий ком и она собиралась уже заплакать, но ее внимание отвлек голос Уау, который простер вытянутые растопыренные пальцы в сторону показавшейся вдалеке пещеры.
– Каа муу! – закричал он и злорадно оглянулся на них.

Глава тридцать пятая

РИСУЮЩАЯ КАРТИНУ СУДА БЕЗ ПРОТОКОЛА

То, что произошло вслед за возвращением неандертальцев на свою стоянку, так потрясло Вовку и особенно Галку, что они еще долгое время спустя не могли твердо ответить на один вопрос: это действительно было или им только показалось?
С одной стороны, перебирая в памяти случившееся, ребята готовы были дать на отсечение все четыре уха, что сами, своими собственными глазами, видели, как перед женщинами, детьми и стариками выступал Уау, с гневом обличавший Вожака во множестве преступлений, о которых раньше никто и не помышлял заикнуться.
С другой стороны, после отрывистой, страстной речи Уау события приняли такой оборот, что уже гораздо позже казались самим ребятам фантастическими.
Началось с того, что Уау громогласно объявил о воскрешении Кшуа, который погиб на глазах у охотников от лапы громадного муу. Женщины и старики подходили к Кшуа и ощупывали его своими руками, не доверяя глазам.
Освоившись с этой ролью, Кшуа охотно позволял прикасаться к себе. И только один раз, когда кто‑то из троих ребятишек попытался притронуться к его колену, он дал такого пинка, что тот покатился кубарем и, может быть, скрылся бы с глаз, если бы один из дикарей не приостановил его ногой.
Вовка, заметивший эту сценку, сразу догадался, что перед ним тот самый мальчуган, который не так давно уже совершил подобное путешествие по его, Вовкиной.
По всему было видно, что мальчуган обладал таким запасом любопытства, которого могло ему хватить на длину пути, равную экватору.
Когда церемония осмотра Кшуа была завершена, Уау подозвал к себе стоявшую невдалеке растрепанную маленькую старуху. Это была та самая «бабушка», которую Вовка приметил в первые же дни жизни среди неандертальцев. Галка сразу увидела, что на набедренной повязке старой дикарки висит косточка, напоминающая большой коренной зуб. Старуха медленно подошла к Уау и стала глядеть на него своими тусклыми безразличными глазами. Однако взгляд ее оживился, едва Уау в немногих словах объяснил ей что‑то, кивая на Сверчкову.
Старуха, как показалось Вовке, грозно посмотрела на девочку и сделала резкий жест рукой – так, будто она с чем‑то порывала раз и навсегда. Затем неандерталка подошла к Сверчковой и протянула ей зажатый в кулаке предмет. Кулак разомкнулся, и ребята увидели на ладони старухи слегка пожелтевший от времени клык пещерного медведя, убитого ею в молодости.
Кшуа стоял рядом и не без умиления глядел на редкую церемонию. Еще никогда раньше никто не дарил кому бы то ни было охотничий трофей. Однако сейчас был особый случай: мать отдавала самую драгоценную реликвию в награду за чудодейственное спасение сына.
Да, это была старая суровая Иу. И у нее не имелось иной возможности отблагодарить девочку за то, что та вернула ей Кшуа, которого все считали погибшим.
Ыых, стоявший с опущенной головой поблизости, зло сверкнул глазами, едва заметив, как клык муу перекочевал с набедренной повязки Иу в руку Аль.
Уау, которому, судя по всему, понравился поступок Иу, поднял руки с растопыренными пальцами и закричал, обращаясь к своим соплеменникам:
– Каа муу!
Все дикари, включая и тех, кто возился у костра, поддерживая огонь, замерли в ожидании. И лишь Ыых, словно предчувствуя что‑то страшное, глухо забормотал, стараясь не встречаться глазами с Уау.
– Каа муу! – повторил Уау. – Кшуа хи!
– Кшуа хи! – эхом отозвались неандертальцы.
– Аль хи Кшуа! – снова закричал Уау.
И снова эхом его слова были повторены дикарями. Вовка глядел на неандертальцев широко открытыми глазами и всем своим существом чувствовал, как слова Уау подогревают страсти людей племени Каа муу. 3 всех, кто стоял рядом с мальчиком, разгорячились лица, а глаза сверкали. Казалось, кликни сейчас Уау клич убить кого‑нибудь из его сородичей, и через секунду от жертвы не останется и следа. Но Уау почему‑то медлил, хотя теперь Вовка, например, не сомневался, что вот‑вот произойдут кровавые события, – уж слишком возбужден был Уау и слишком напряженными казались лица неандертальцев.
– Аль хи Кшуа! – закричал Уау и показал рукою на Галку.
– Зуу хриа Аль! – раздался голос какой‑то женщины.
– Зуу хриа Аль! – повторил хор женщин и мужчин.
Видимо, этого только и дожидался Уау. Повременив, пока его соплеменники несколько раз прокричат приветствие в адрес девочки, он снова поднял обе руки с растопыренными пальцами и уже каким‑то зловещим, но в то же время радостным голосом прокричал:
– Иу, яудж!
Мать Кшуа медленно подошла к Уау, повинуясь его приказанию.
– Зуу хриа Аль! – громко и четко произнесла она, глядя то на Уау, то на Сверчкову, то на Вовку.
– Кшуа, яудж! – приказал Уау.
– Зуу хриа Аль! – воскликнул Кшуа, становясь рядом с Иу и впиваясь злыми глазами в Ыыха.
– Кшуа! – обратился Уау к чудом ожившему охотнику– Гуа ии?
– Гуа ии, – мрачно согласился Кшуа.
– Гуа ии, – усмехнулся Уау, злобно взглянув на Ыыха. – Гуа мии!
– Гуа мии! – согласился Кшуа и еще более мрачно посмотрел на молчащего Ыыха.
– Гуа мии Ыых! – негромко произнесла Иу.
– Гуа мии Ыых! – во весь голос повторил Уау. Выждав, пока уляжется "волнение дикарей, он спросил – Эу мии?
– Эу мии! – закричали неандертальцы. – Эу мии Ыых!
– Эу мии Ыых, Гуа мии Ыых, – подытожил Уау, с удовольствием следя за тем, как люди племени Каа муу волнуются, едва сдерживая долго зревшее негодование. – Фиу мии Ыых! – выкрикнул Уау, и толпа неандертальцев, услышавшая последние слова, зарокотала, забурлила, как кипящий водопад. В одно мгновение дикари оттеснили Вовку и Галку в сторону и плотным кольцом окружили Ыыха, который, как загнанный зверь, лязгал зубами и озирался вокруг, словно где‑то рядом его могло ожидать спасение.
Кшуа по себе чувствовал, какой страшной местью бьются сердца, его сородичей: упоминание о маленькой дочери Уау, Фиу, которую Ыых убил только за то, что девочка случайно попала камешком в рот Вожаку и лишила его зуба, было последней каплей, переполнившей чашу терпения неандертальцев.
– Ии Ыых! – закричал Кшуа, поднимая двумя руками дубину.
– Ии Ыых! – нестройно повторили охотники, и тотчас над их головами взметнулись копья, дубинки и даже кулаки.
Уау выждал, пока его сородичи несколько раз повторят эти два слова, прозвучавшие, как приговор, ибо описанная сцена была ничем иным, как стихийно начавшимся судом, судом без протокола и прочих канцелярских излишеств.
Затем он успокоил людей, подняв руку с растопыренными пальцами и прокричав одно только слово:
– Джуу!
Неандертальцы притихли, ожидая приказаний Уау. А он, обведя глазами мужчин, женщин, стариков и детей, заурчал так, что следивший за его движениями Вовка побледнел. Затем Уау показал рукой на высоко взметнувшееся пламя костра и не очень громко, но внятно сказал:
– Каа муу! – Ыых ии ай, Ыых мии ай. Ыых фуа!!!
– Ыых фуа! – закричали дикари, и их дубинки, словно по команде, очутились на земле вместе с копьями.
– Ты понимаешь, что происходит? – шепнул Вовка.
– Они раздумали убивать Ыыха, – радостно улыбнулась девочка, заметившая, как неандертальцы побросали оружие.
– Да, – сказал Вовка. – Они его не будут убивать. Его просто живым сожгут на костре. – И мальчик невольно содрогнулся.
Перед тем как упасть, Сверчкова издала страшный крик.

Глава тридцать шестая

ВОСПРОИЗВОДЯЩАЯ ОДИН ИНТЕЛЛИГЕНТНЫЙ РАЗГОВОР И РАСКРЫВАЮЩАЯ ДЬЯВОЛЬСКИЙ ПЛАН УАУ, ОСУЩЕСТВЛЕННЫЙ, К ОГОРЧЕНИЮ ЫЫХА

Сначала неандертальцы ничего не поняли. Они лишь повернулись в сторону Галки, силясь определить, какое приказание отдала она таким громким голосом. То, что эта удивительная девочка могла распоряжаться не только Ыыхом и Уау, но и загадочным пришельцем по имени Офх, они не сомневались. Все это было пустяком в сравнении с совершенно непонятным превращением убитого Кшуа в живого и сильного охотника. Но увидев, как Аль медленно сползла на землю, сразу затихнув, закрыла глаза и безжизненно раскинула руки, они опешили. Кое‑кто даже бросился шарить копьем по земле и искать змею, полагая, что только она может быть причиной внезапной смерти девочки.
В оправдание племени Каа муу следует заметить, что оно никогда не имело никакого понятия об обмороке и принимало за чистую монету все, что видело своими глазами. Во всяком случае, современная наука пока не располагает какими‑либо данными о том, имели ли привычку доисторические люди падать в обморок.
Однако мы увлеклись теоретической стороной вопроса и чуть не забыли о главных героях нашей повести.
Между тем Вовка, опомнившись от минутного потрясения, уже присел на корточки возле Сверчковой и стал усиленно обмахивать ее лицо невесть откуда взявшимся носовым платком.
Через несколько минут усердного размахивания руками Вовка заметил, что у Сверчковой дрожат ресницы. Тут же она открыла глаза и, слабо улыбнувшись, прошептала:
– Он жив?
– Да, жив, жив, – успокоил девочку Вовка, но на всякий случай уточнил – Ты о ком?
– Об Ыыхе.
Вовка оглянулся, ища глазами Вожака, а точнее – бывшего Вожака племени Каа муу. Ыых исчез!
– А где же Ыых? – невольно вырвалось у мальчика, и он с удивлением воззрился на Уау, который был так поглощен внезапной смертью и быстрым воскрешением Аль, что забыл обо всем на свете.
Вовке пришлось повторить свой вопрос, прежде чем Уау сообразил, что Ыых не стал терять времени и, воспользовавшись замешательством своих соплеменников, улизнул со стоянки.
– Каа муу! – закричал Уау. – Джжий! Аиф! Яудж!
Мии Ыых!
Галка еще не успела сообразить, что происходит, как неандертальцы, вооружившись дубинками и копьями, бросились в погоню за своим бывшим Вожаком, перед которым так недавно они благоговели.
– Неужели они его поймают? – с грустью спросила она, уже совсем придя в себя и поправляя прическу.
Пока Вовка думает, как ей ответить, мы хотим сделать только одно замечание относительно прически Сверчковой: это была уже не прическа, как понимаем мы приведенную в относительный порядок копну волос, а совершенно неорганизованное сочетание целой скирды светлокаштановых локонов, свисающих на две лопатки ниже лопаток. Что касается Вовки, то внешний вид его головы мало чем отличался от Галкиной, что делало его похожим на тех мальчишек, которые боятся парикмахеров, как палачей.
– Его никогда не поймают, – сказал мальчик. – Он же на мотоцикле.
– Что? На каком мотоцикле?
– Разве нет? Догонят, конечно. Он же не на колесах.
– Какой ты жестокий! – покачала головой девочка. – Тебе обязательно хочется, чтобы Ыыха убили?!
– Но ведь он‑то убивал. И не одного, а многих.
– Я этого не видела!
– Не видела? – растерянно переспросил Вовка.–
Тогда… тогда… – Он замолк, не зная, что придумать. – Тогда отвернись, и ты не будешь видеть, как его станут сжигать на костре. Всё‑таки ты дуреха!
– Сам дурак!
Пока ребята вели свой интеллигентный разговор, вокруг них снова сгруппировались дикари. Только на этот раз среди неандертальцев не было ни одного мужчины. Женщины, дети и старики глазели на Галку, почти не одаряя вниманием Вовку, хотя он только что при них оживил девочку. Собственно говоря, здесь все подчинялось логике, ибо и в нашем понимании тот, кто совершает подвиг первым, заслуживает больших почестей, чем тот, кто этот подвиг повторяет.
Чтобы как‑нибудь нарушить неловкое молчание, воцарившееся после обмена любезностями между ним и Галкой, Вовка кашлянул, как можно безразличнее посмотрел на ее кулак, в котором был зажат клык пещерного медведя, и спросил:
– Что ты с ним будешь делать?
– Сейчас человека начнут сжигать на костре, а ты еще интересуешься пустяками! – возмутилась девочка, повернувшись к какой‑то молодой неандерталке, стоявшей рядом и глазевшей на Сверчкову такими (честное слово, такими!) глазами, какими закоренелая богомолка смотрит на чудодейственную икону.
Видимо, польщенная тем, что с ней заговорила сама Аль, женщина, кажется, готова была «рассыпаться в благодарностях», если бы знала, как это делается. Но будучи несведущей в вопросах этики, она ограничилась не совсем приветливым урчанием.
– Тебя поняли, – вздохнул Вовка, заметив реакцию дикарки.
– Аль, – заговорила вдруг женщина, перестав урчать. – Ыых Каа муу мии Аль, мии Офх.
– Интересно было бы знать, что она болтает, – на этот раз уже к Вовке обратилась девочка. Заметив, что он слегка побледнел, Галка уже более мягко спросила – Ты чего?
– Ты знаешь, что она сказала?
– Что? – насторожилась Галка, почувствовав, как в ее сердце врывается тревога.
– А то, что именно Ыых подбивал племя Каа муу убить Аль, то есть тебя, и Офх, то есть меня!
Галка посмотрела на Вовку неверящими глазами, затем перевела взгляд на неандерталку и, махнув рукой, произнесла:
– Бабьи сплетни!
– Эх ты, – с горечью сказал Вовка, отворачиваясь от Галки. В то же мгновение до него донесся какой‑то шум. Шум быстро приближался, рос, и вскоре мальчик заметил толпу неандертальцев, направляющуюся к стоянке.
– Ыых фуа! – сказала молодая неандерталка, всё еще стоявшая возле ребят и совершенно не обеспокоенная презрительным замечанием Галки.
Спустя несколько минут Ыыха подвели к пылающему костру и бросили на землю.
Уау удалось успокоить людей своего племени. Поскольку теперь участь Ыыха была решена, все глядели на бывшего Вожака без особой злобы. Что же касается Галки, то она вся тряслась в ожидании страшной казни Ыыха, чувствуя свое бессилие и невозможность ему помочь. Вовка, откровенно говоря, тоже ощущал необыкновенное волнение, но старался быть сдержанным в проявлении эмоций, ибо не забыл, что является представителем мужского сословия.
– Каа муу! – закричал Уау. – Ыых фуа!
– Ыых фуа! – подхватила толпа неандертальцев.
– Каа муу! – немного более тихо произнес Уау. – Зуу хриа Аль!
– Зуу хриа Аль! – повторила толпа.
– Встань, тебя же приветствуют, – сказал Вовка, толкая девочку, полулежавшую на земле.
Галка встала и поклонилась точь‑в‑точь так, как это делают артисты, когда их вызывают на бис. Но на глазах ее блестели слезы, слезы отчаяния: теперь уже она не сомневалась, что Ыыха немедленно сожгут на костре.
– Зуу хриа Аль Ыых! – воскликнул Уау.
Толпа повторила его возглас, что совершенно сбило с толку не только Вовку, но и Галку, услышавшую свое имя и имя Ыыха одновременно и не понимавшую, что это означает. Затем все неандертальцы бросились на землю.
О, это был дикий, дьявольский план Уау. Заключался он в том, что Ыых должен был перед своей смертью испытать всю горечь человека, лишившегося власти и узнающего, что теперь вместо него вожаком племени Каа муу будет ненавистная ему маленькая девчонка которую только недавно он собирался убить, как и этого пришельца Офха.
Ыых приподнялся с земли и впился в Галку Сверчкову таким откровенно ненавистным взглядом, что девочка не выдержала и отвернулась.
– Что всё это значит? – спросила она Вовку.
– Тебя избрали… этой… – Вовка умолк, пытаясь подобрать нужное слово, и задумался. И так как в русском языке не было ни слова «вожачка», ни слова «вождиха», мальчик пришел к мысли использовать уже известный термин. – Тебя избрали королевой племени Каа муу! – сказал он и, подумав, добавил без особого энтузиазма – Поздравляю.
Свежеиспеченная королева неандертальцев посмотрела на Вовку увлажненными от слез глазами, перевела взгляд на Уау, уже склонившего в почтении голову, заметила обращенные на нее взоры дикарей и…
Королева рыдала. Но даже сквозь рыдания можно было услышать слова, произносимые ею с особым надрывом:
– За что?!
И было еще не совсем ясно, то ли Галка Сверчкова не понимала, за что ей оказана такая великая честь, то ли она недоумевала, за что ее столь жестоко обидели.

Глава тридцать седьмая

ДАЮЩАЯ ВОЗМОЖНОСТЬ УТОЧНИТЬ, МОЖЕТ ЛИ ПИОНЕРКА СТАТЬ КОРОЛЕВОЙ, А КОРОЛЕВА БЫТЬ ПИОНЕРКОЙ

Прежде чем описывать ход последующих событий, – а они, признаться, заслуживают того, чтобы их отразили, – автор вынужден объявить перерыв, необходимый для того, чтобы осмыслить вместе с читателями такое важное для биографии Галки Сверчковой событие, как избрание ее королевой племени Каа муу.
Конечно, если к этому вопросу подходить формально‑канцелярски, то покажется странным, а то и диким, что взрослые здоровые неандертальцы вдруг, ни с того ни с сего, свергли своего Вожака и вместо крепкого отважного охотника, каким был Ыых, захотели иметь в качестве предводителя слабую девочку.
Но так может показаться только в том случае, если к вопросу подходить формально. Совсем другая картина вырисовывается, когда мы будем рассуждать здраво, логически.
В самом деле, ведь если смотреть на Галку Сверчкову глазами неандертальцев, то станет ясно, что она выгодно отличается от Ыыха. Ыых мог храбро сражаться с любыми животными и зверями, мог точно в цель пустить свое копье и точно на череп опустить дубину. Однако такими же качествами обладали в какой‑то степени и его соплеменники.
Но разве был когда‑нибудь случай, чтобы их Вожак оживил кого‑либо из охотников? Не было! Ыых способен только на убийство, причем на убийство жестокое, бесцельное.
А эта хрупкая, тонкая Аль? Ведь это она вернула племени молодого здорового охотника Кшуа, который погиб страшной смертью от лап муу! Все мужчины Каа муу видели, как из‑за своей необузданной храбрости Кшуа расстался с жизнью. И что же? Эта удивительная Аль не только сделала из мертвеца живого человека, но и вдохнула в него мужество, опять превратила в храбреца. Разве на такое мог быть способен Ыых? Конечно, нет. И Ыых только потому подбивал всё племя Каа муу убить пришельцев, что знал: сам он никогда не сумеет оживлять охотников.
А бесцельная жестокость Ыыха? Сколько раз его увесистая дубина отнимала жизнь у лучших охотников племени! И все молчали, ибо никто не хотел рисковать своей собственной жизнью. Одно имя Ыых вселяло в сердца неандертальцев такое почтение и такой тайный страх, что они закрывали глаза на все его жестокости, Уау, который больше других знал, что собою представляет Ыых, старался всем своим видом показать, насколько он предан Вожаку. Однако он никогда не забывал о страшном предсмертном крике маленькой Фиу. Нередко у него появлялось огромное желание опустить свою дубинку на голову Ыыха, но в эти мгновения его останавливала мысль о том, что охотники племени Каа муу поймут это как попытку захватить власть в свои руки, Уау пытался вспомнить, когда и за что племя Каа Муу избрало своим вожаком Ыыха. Это оказалось очень трудным: перед глазами в каком‑то тумане проплывала сцена единоборства Ыыха с муу, затем мелькала картина смерти старого Вожака (он не очень‑то любил Ыыха, хотя тот старался быть к нему поближе), а потом – словно сквозь речную рябь – виднелось всё племя Каа муу, распростертое на земле перед новым Вожаком, который только что размозжил голову смелому, но слишком горячему Щу, сказавшему, что с избранием Ыыха следует подождать.
Да, эта тонкая, хрупкая Аль вполне устраивала племя Каа муу в качестве Вожака, и жестокий Ыых не шел с ней ни в какое сравнение.
Всё еще рыдая, Галка с удивлением заметила, что неандертальцы продолжают лежать на земле в безмолвном, почтительном молчании. Только Ыых уже полусидел, облокотившись о камень. Но Уау, заметивший его позу, не побоялся подняться на ноги и, ткнув бывшего Вожака копьем, заставить его лечь плашмя на выгоревшую траву и тем самым признать власть Аль.
– Ну, – усмехнулся Вовка, – что ты теперь будешь делать? Ведь с этого момента ты королева, и даже я вынужден тебе подчиняться. Ой, Галка, и влетит тебе когда‑нибудь на совете дружины за то, что ты, будучи пионеркой, не отказалась от трона!
– А что же теперь делать? – растерянно спросила девочка. – Отказаться? Сказать, что пионерам не положено занимать королевские посты?
– Ага! А потом попробуй им объяснить, что такое пионерское слово.
Галка задумалась. Положение ее действительно оказалось двусмысленным. Как пионерка она всем своим существом восставала против тиранической власти одного человека над целым народом или племенем, ненавидела царей, королей и императоров. Даже читая книжки о походах Дария и опустошительных набегах Чингисхана, Галка горела ненавистью к этим кровавым правителям и видела себя судьею, выносящей им смертный приговор. А тут вдруг она сама становится королевой и обязана предпринимать какие‑то шаги уже как повелительница племени Каа муу. Что же делать бедной девочке? Как поступить, чтобы, будучи королевой, не уронить своего пионерского достоинства, а будучи пионеркой, не запятнать чести королевы?
Поскольку можно поклясться, что никто из читающих повесть никогда не попадал в положение, подобное тому, в каком очутилась Галка Сверчкова, легко понять настроение, чувства и мысли этой девочки.
Она почему‑то живо представила себе, как ее будут принимать в комсомол и как, краснея и запинаясь от волнения, ей придется честно признаться, что вслед за избранием ее заместителем председателя совета дружины она некоторое время была королевой племени Каа муу.
Конечно, Гоша Чистюлькин не выдержит и заявит, что, насколько ему помнится, пока еще ни одна королева в мире не доходила до такой наглости, чтобы подать заявление о принятии ее в члены комсомола, и ни одна пионерка не окатывалась до того, чтобы согласиться быть королевой. А раз так, то вопрос о Галке Сверчковой отпадает, и пусть она свое заявление возьмет обратно.
А, может быть, кто‑нибудь из комсомольцев скажет: «Ну, хорошо, Сверчкова, ты действительно пребывала какое‑то время на посту королевы. А чем ты помогла людям этого племени, что хорошего сделала для этого маленького народа? Ну, отвечай! Только честно!».
При мысли о такой сцене у Галки выступил пот на лбу. Девочка с опаской взглянула на Вовку, будто он мог узнать, о чем она думает. И в этот момент к ней пришло решение – твердое и разумное, единственное и бесповоротное.
– Я останусь королевой, – сказала она. – Но даю пионерское слово, что всю силу своей власти я употреблю на добрые дела!
– Тогда для начала прикажи покормить нас, – проглотив слюну, предложил Тутарев.
– Это успеется, – махнула рукой Галка. – А пока я хочу объявить, что отныне запрещаю убивать людей.
– Кроме Ыыха, конечно? – полувопросительно взглянул на нее Вовка.
– Нет, без всяких исключений! – отрезала Сверчкова и, поднявшись во весь рост, громко произнесла – Каа муу! – Она оглянулась на Вовку, не зная, что полагается говорить, если хочешь предложить подняться земли, и спросила его об этом.
Вовка поднес ладонь ко рту и, полусогнув ее, как это он делал на уроках во время подсказок, шепнул:
– Каа муу, аиф! Зуу хриа!
– Каа муу! – повторила Галка. – Аиф! Зуу хриа!
Лишь после этих слов неандертальцы сменили лежачие позы на сидячие и с благоговением, сидя на корточках, стал и слушать своего нового Вожака, новую королеву.
– Как объяснить, что я запрещаю убивать людей? – обратилась она к Вовке.
– Это надо подумать, – тихо проговорил мальчик. И он стал морщить лоб.
– Долго ты «будешь думать? – с явным раздражением спросила Галка.
– Сейчас, сейчас, – вполголоса ответил мальчик, морща лоб и мысленно подбирая слова. – Повторяй за мной: «Каа муу! Хи ой! (Это значит: «Жизнь хороша, приятна».) Каа муу! Ии – нет! Мии – нет!».
– Так это уже по‑русски, они не поймут слово нет.
– Чудачка, помотай головой, и станет ясно.
– Каа муу! – обратилась к неандертальцам девочка. – Ии – нет! – Она отрицательно покачала головой. – Мии – нет!
Уау внимательнее других следил за Галкой и, кажется, первый понял, что она хотела сказать. Когда она произнесла слова ии и мии, а затем тут же резко закачала головой, он очень удивился, так как был уверен, что первое, чем займется новая предводительница племени, это казнью бывшего Вожака.
– Ыых фуа! – крикнул Уау, и неандертальцы повторили этот клич.
– Нет, нет! – запротестовала Сверчкова. – Ыыха не фуа! – И, обратившись к бывшему Вожаку, не спускавшему с нее глаз ни на минуту, она добавила – Ыых! Яудж! Джжий!
Ыых нехотя поднялся с земли и медленно подошел к Галке.
– Фуа нет! – сказала Сверчкова и махнула рукой, повернувшись к костру. Затем она взяла за руку Ыыха и подняла ее. – Ыых хи!
Поняв, наконец, повеление Аль, неандертальцы замерли в изумлении. Глаза их наливались кровью при одном взгляде на своего бывшего Вожака, которого они собирались сжечь на костре и который, оказывается, будет жить, так как этого захотела могущественная Аль.
Уау стоял, нахмурившись и глядя исподлобья на новую повелительницу. Ему совершенно не было понятно, почему она решила оставить в живых того, кто собирался ее убить. О, эти странные всесильные пришельцы! Кто их поймет?
Вовка с какой‑то брезгливостью наблюдал за Ыыхом. А тот, поняв, что его не будут убивать, сразу приободрился и даже дерзко поглядывал на некоторых сородичей, которые снова были, кажется, готовы выполнять его приказания.
Ощутив на себе подобострастные взоры нескольких дикарей, Ыых вдруг вырвал свою руку из слабой руки Галки. Затем, простирая вперед растопыренные и вымазанные кровью пальцы, он хриплым, но громким голосом произнес:
– Каа муу! Уау! Аль чип!
Вовка сразу заметил, что некоторые неандертальцы метнули злобные взгляды теперь уже не на Ыыха, а на Галку.
– Видишь, – негромко сказала девочка, – он благодарит нас за спасение его от смерти.
– Это пока неизвестно, – хмуро ответил Вовка, еще более внимательно следя за тем, что происходит.
Неожиданно Ыых резко повернулся к Галке и, схватив ее в охапку, поднял над годовой.
Только злой шутник мог бы сказать, что сейчас королева находится на высоте своего положения.
– Аль фуа! – закричал Ыых страшным голосом, и его вопль слился с криком обезумевшей от страха, девочки.
Ыых сделал несколько шагов к костру и уже готовился бросить в него Галку, но в этот момент Вовка, словно выпущенный из катапульты, подлетел к дикарю, подпрыгнул и вцепился в его лохматые волосы.
– Уау! – крикнул мальчик. – Яудж!
Уау не шелохнулся, пораженный разыгравшейся сценой, и в немом изумлении глядел на Ыыха, который отчаянно замотал головой, не выпуская, однако, из рук девочку. Уау ждал, когда всемогущая Аль сама уничтожит Ыыха, но на всякий случай поднял с земли дубинку и крепко сжал ее в руках.

Неимоверной силы звук потряс окрестности и заставил всех неандертальцев поднять головы. Галка почувствовала, что падает на землю, а Вовка ощутил, как задрожало тело Ыыха. В то же мгновение Ыых бросился плашмя на траву, увлекая за собой Вовку, всё еще державшегося за его космы. Наконец мальчик встал, держа в руках клоки вырванных у неандертальца волос. Вовка помог подняться ошеломленной Галке и только после этого взглянул вверх, а затем стряхнул с пальцев грязные густые волосы.
Высоко в голубом небе кувыркался, как акробат, самолет. Можно было поручиться, что за его штурвалом сидит опытнейший летчик‑спортсмен, ибо никто иной не был способен на такие замысловатые фигуры высшего – нет, наивысшего! – пилотажа.
Самолет скользил по небу, как заведенная игрушка. А вслед за ним тянулась непрерывная дымчатая лента, окрашенная в бледнорозовый цвет лучами заходящего солнца.
Галка и Вовка следили за самолетом с таким жадным вниманием, будто от него сейчас зависела их жизнь. Да так оно и было. Когда реактивный ястребок скрылся с глаз, ребята увидели на небе почти каллиграфическую надпись, надпись, искусно начертанную летчиком.
– «Ждите», – не замечая отсутствия восклицательного знака, прочитал вслух Вовка и вдруг, подпрыгнув на одном месте, закричал во всю силу своих легких – Урра‑а‑а‑а!
Галка тоже хотела крикнуть «ура», но, потрясенная и обессиленная, зарыдала, опустив голову на плечо своего друга.
Все племя неандертальцев лежало на земле, славно пораженное молнией.

Глава тридцать восьмая

В КОТОРОЙ РАССКАЗЫВАЕТСЯ О СОБЫТИЯХ, ПРОИСШЕДШИХ ПОСЛЕ ПОЯВЛЕНИЯ В НЕБЕ ДЫМЧАТОЙ ЛЕНТЫ, И О ТОМ, КАК ЫЫХ ПОКИДАЛ СТОЯНКУ

– Мы спасены! Ты понимаешь, мы спасены!
Едва не плача, Вовка обнял Галку за плечи и совершенно невольно, словно его кто‑то подтолкнул, поцеловал девочку в мокрую и солоноватую ют слез щеку.
– Подхалим! – всё еще плача, тихо сказала Сверчкова. – Настоящий подхалим! Как только я стала королевой, сразу полез целоваться.
– Кстати, – нахмурился мальчик. – Что ты собираешься делать с этим зверюгой?
– С кем? Ах, с Ыыхом… – Сверчкова с жалостью посмотрела на бывшего Вожака, который, как и все неандертальцы, лежал на спине, с ужасом глядя на страшную розовую тучу, выпущенную огромной невиданной птицей, прилетевшей сюда по первому зову этой всемогущей Аль. – По‑моему, Вовка, его надо перевязать.
– Пе‑ре‑вя‑зать? – не веря своим ушам, переспросил мальчик. – Может, ты хотела сказать «связать»?
– Нет, перевязать. Ведь он ранен, и…
– И ты ждешь, чтобы он поправился и перегрыз тебе горло? Боже, неужели все королевы такие глупые? Ведь он только что хотел сжечь тебя живьем! Он убийца – был, есть и будет!
– Я ему прощаю.
– Ты объявляешь амнистию в связи с восхождением на престол? Или потому, что летчик помешал ему убить нас?
– А хотя бы и так! – топнула ногой Сверчкова. – Пионеры не должны быть мстительными. Ты же сам это говорил.
– Галочка, – сладко улыбнулся Вовка, – давай возьмем его с собою! Будешь над ним шефствовать…
– А что? И возьмем!
– И попросим, чтобы его отправили в Ялту – пусть поправляется, отдыхает, набирается сил…
– Не ехидничай. За такой экспонат ученые нас ругать не станут.
Как ни странно, но последний довод Галки обил мальчика с толку, и он не нашелся, что ответить. Посмотрев на лежавших неандертальцев, Вовка в одно мгновение снова пережил сцену, разыгравшуюся несколько минут назад у костра, и с жалостью окинул взглядом Сверчкову: неужели она забыла обо всем!
– Долго они еще будут валяться? – обратился он к Галке, которая как ни в чем не бывало приводила в порядок прическу.
– Тебе кто‑нибудь из них нужен? Пусть себе трясутся.
– Неужели ты хочешь оставить Ыыха совершенно безнаказанным?
– Пускай отправляется на все четыре стороны.
– Щуку в реку?
– Нет, это только кажется. Без поддержки племени, одному, ему туго придется.
– У меня есть к вам просьба, товарищ королева! – сложив ладонь к ладони, вкрадчиво произнес Вовка.
– Какая?
– Отдайте в мое распоряжение Ыыха минут на десять.
– Что ты хочешь с ним делать?
– Не беспокойся, он останется жив и невредим. Ого! Ты видишь?
– Что?
– Надпись на небе уже почти исчезла.
– А что тут удивительного? На небе разве что‑нибудь долго держится?
– Ничего удивительного. Просто пора поднимать на ноги это племя. Хочешь, я наймусь к тебе переводчиком? Бесплатно.
– Ты и так мне всё время переводишь. Да, скажи им, чтобы они поднимались.
– Ыыха мне отдаешь?
– Ах, бери.
– Каа муу! – закричал Вовка. – Аиф! – Неандертальцы не шелохнулись. – Аиф! – повторил мальчик и в растерянности оглянулся на Галку.
Сверчкова горделиво улыбнулась. Она была королевой и хорошо понимала, что ее подданные могут повиноваться только ей.
– Каа муу! – нежно произнесла она. – Будьте добры, аиф!
В тот же миг всё племя шумно вскочило на ноги. Уау и Кшуа подошли к Ыыху и, подняв с земли дубины, посмотрели на него глазами, не предвещавшими никакой амнистии.
Да, если бы не Галка, бывшему Вожаку сейчас пришлось бы отсчитывать последние секунды своей жизни.
– Кшуа! Уау! – произнесла Сверчкова. – Яудж! Оба дикаря беспрекословно повиновались и, злобно оглядываясь на Ыыха, понуро стоявшего на одном месте, подошли к Галке. Они боязливо посмотрели на небо и снова обратили взор на Ыыха.
– Ыых хи! – оказала королева, величественно показав рукой в сторону гор.
Ыых повернулся и, опустив голову, зашагал прочь от стоянки.
Наконец, когда Ыых оставил позади себя метров триста, он, потрясая копьем, закричал страшным полузвериным голосом. Его зловещая фигура, освещенная оранжевыми лучами солнца, ни у кого не вызывала страха.

Глава тридцать девятая

В КОТОРОЙ ОПИСЫВАЕТСЯ, КАК В ВОЗДУХЕ ЗАТАРАХТЕЛ ВЕРТОЛЕТ, ПОВИСЛИ ВОВКА И ГАЛКА И ПРОЛЕТЕЛА СТРЕЛА МСТИТЕЛЬНОГО НЕАНДЕРТАЛЬЦА

Где именно старой Иу удалось раздобыть целую тушу крупного горного козла, остается загадкой и по настоящее время, так как ни холодильников, ни подвалов с ледником племя Каа муу не имело, о торговле неандертальцы ровно ничего не слыхали, и снабжение продуктами носило у них характер самообслуживания.
Как бы то ни было, а уже через несколько минут после изгнания Ыыха на костре поджаривалось мясо великолепного по своей съедобности животного.
Быть может, не стоило бы упоминать, что самый лакомый кусок Уау преподнес Сверчковой. Галка сразу подчеркнула эту интимную королевскую подробность, бросив на Вовку торжествующий взгляд, и нам приходится лишь констатировать факт. Правда, Вовке показалось, что наиболее вкусный кусочек был съеден им, однако подобное утверждение следует приписать тому, что он очень проголодался и даже мог бы принять корку заплесневелого хлеба за свежеиспеченный торт.

После ужина, явившегося для Вовки и Галки вознаграждением за обед и завтрак, которых они по сути дела лишились, королева племени Каа муу распорядилась через своего переводчика о том, чтобы двое неандертальцев были оставлены на посту – их обязанность заключалась в поддержании огня на случай второго визита самолета. То есть, конечно, об авиации Вовка им ничего и не пытался втолковывать, когда переводил приказание Аль, но главное они поняли – костер должен гореть беспрерывно. И хотя обычай круглые сутки поддерживать огонь существовал у племени Каа муу с незапамятных времен, повеление Аль было воспринято дикарями как признак ее удивительной мудрости. За это их не стоит порицать, ибо следует учесть, что они уже привыкли смотреть на Галку как на сверхъестественное существо, способное творить чудеса, и в каждом ее шаге видели проявление чего‑то необычного.

Смертельно уставшие Галка и Вовка уже не могли бороться с дремотой, которая коварно склеила им веки и повалила на землю. Уау и Кшуа перенесли сначала Галку, а потом Вовку в пещеру.
Еще в сиреневом небе светилась холодная луна, а рано поднявшееся солнце не успело обжечь своими лучами верхушки гор, как где‑то над пещерой затарахтел трактор. Во всяком случае, так показалось Галке и Вовке, которые хотя и спали мертвым сном, но моментально вскочили со своих шкур, едва услышав тарахтенье.
Молча, не сговариваясь, ребята выбежали из пещеры и тут же застыли в изумлении. Возле входа в свое жилище лежали, словно прилипнув спинами к земле, неандертальцы – всё племя, в полном составе, кроме Ыыха. А буквально над ними, метрах в пятидесяти от земли, почти неподвижно в воздухе висел голубенький вертолет. С него соблазнительно свисала длинная капроновая лестница.
Онемев от счастья и восторга, ребята глядели на геликоптер и не двигались с места.
И тут до их слуха сквозь рокот мотора донесся удивительно знакомый, но слегка искаженный микрофоном голос:
– Сверчкова и Тутарев, быстрее поднимайтесь в машину! С собою ничего не берите, захватим позже. Быстрее, быстрее! Вас ждут родные и друзья! Внимание, снижаемся!
Вертолет, беспрерывно тарахтя, опустился еще ниже. Теперь капроновая лестница, свисавшая с него, болталась примерно в полутора метрах от земли, и до нее ничего не стоило дотянуться.
Вовка и Галка сорвались с места и побежали к вертолету, который казался для них в этот момент таким же чудом, как и для неандертальцев племени Каа муу, если не считать, что у одних он вызывал ноописуемый страх, а у других ничем не сдерживаемую радость.
Будь кто‑либо из неандертальцев мало‑мальски грамотен, он впоследствии непременно высек бы на скале историю вознесения на небо двух необыкновенных существ по имени Аль и Офх.

А найдись среди неандертальцев хотя бы один непрофессиональный художник, он рядом с текстом этой истории обязательно изобразил бы наших героев. И будущие исследователи долго гадали бы, каким образом неандертальцы, стоящие на низшей ступени человеческого развития, могли исповедовать христианскую религию и рисовать на скале людей с нимбом над головой и крестом под ногами. Этим исследователям и в голову не пришло бы, что крест – это всего‑навсего изображение двух поленьев, положенных друг на друга и обозначавших костер, а сияние нимба – не что иное, как блеск пропеллеров, вращавшихся над головами Галки Сверчковой и Вовки Тутарева.
Вовка первый подбежал к висячей лестнице, но то ли из почтения к королеве Каа муу, то ли из чувства внутреннего такта дождался, пока его догонит Галка, и стал помогать ей взбираться по капроновым «ступенькам».
Девочка дважды срывалась от волнения на землю и только благодаря Вовке, который вовремя ее поддерживал, не получила ушибов. Когда, наконец, она добралась до верхней части лестницы, чья‑то сильная рука схватила ее за плечо, другая рука обхватила шею. Через несколько секунд Сверчкова очутилась в кабине вертолета.

Едва она увидела взволнованное лицо Владимира Исидоровича Карцева, силы покинули ее, и девочка кулем свалилась на сиденье.
Владимир Исидорович хотел было броситься приводить ее в чувство, но в этот момент где‑то внизу раздался дикий душераздирающий рев, и альпинист бросился к люку, чтобы узнать, что происходит.
А там, внизу, со стороны, противоположной входу в пещеру, бежал мохнатый коренастый дикарь. В руках у него сверкало длинное копье. Дикарь остановился и на какое‑то мгновение застыл в живописной позе, судя по которой Вовка, уже избиравшийся по капроновой лестнице, должен был вот‑вот расстаться со своей жизнью.
Вовка тоже услышал рев и, инстинктивно оглянувшись, увидел неандертальца, целившегося в него копьем.
Это был Ыых.
– Джуу, Ыых! – крикнул мальчик и отшатнулся. В ту же секунду в воздухе просвистело смертоносное копье.
Последнее, что почувствовал Вовка, было ощущение страшного ожога, мгновенно опалившего его тело. Затем мальчик, уже теряя сознание, стал медленно выпускать из ослабевших пальцев веревку.
Но тут Карцев, который не только был заслуженным мастером спорта как альпинист, но и обладал значком перворазрядника по акробатике, в неуловимую долю секунды вылез, из люка, обвил ногами капроновую лестницу и, ринувшись вниз головой, повис в воздухе. В тот же миг он подхватил под мышки уже срывающегося на землю Вовку и стал медленно, напрягая все мышцы, подтягивать мальчика вверх. Обхватив его левой рукой за пояс, Карцев с налившимся кровью лицом старался сохранить уже иссякающие силы для решающего маневра. Собрав всю свою волю в кулак, альпинист крепко сжал правой рукой веревку и высвободил ноги от обвившейся вокруг ник лестницы. В одно мгновение его ноги соскользнули вниз, а голова оказалась вверху. Теперь ему почти ничего не стоило подтянуться по лестнице, спустя две или три минуты внести Вовку в кабину, а затем и самому влезть в вертолет, который тут же стал набирать высоту.
Уже справившись с волнением, Владимир Исидорович невольно посмотрел вниз. То, что он увидел, заставило его сначала присвистнуть от удивления, затем тихо вскрикнуть, схватиться за виски, как бы проверяя, не начинаются ли у него галлюцинации, и поднести бинокль к глазам.

Глава сороковая

ПОВЕСТВУЮЩАЯ О НЕВИДАННОЙ КАТАСТРОФЕ В ДОЛИНЕ АКСУ И О НЕСЛЫХАННОЙ КАРЬЕРЕ ОДНОГО ЖУРНАЛИСТА

Ыых какое‑то мгновение стоял неподвижно на одном месте, но, видимо, убедившись, что тело его жертвы не упадет на землю, издал тоскливый вопль отчаяния. В этот момент недалеко от него, словно в волшебной сказке, выросла целая ватага его соплеменников. Размахивая дубинками и потрясая копьями, ватага двинулась на одинокого дикаря, который решил не даваться живым и тоже вооружился поднятой с земли дубиной.
Расстояние между ними сократилось настолько, что можно было уже начинать рукопашную схватку. И она бы, безусловно, началась, если бы в это мгновение где‑то совсем рядом, в сердцевине хаотического нагромождения скал, не раздался страшный всепоглощающий грохот.
Владимиру Исидоровичу почудилось, что вся восточная половина гранитных гор как бы откололась, пришла в движение и, словно уже никому не нужная потрескавшаяся декорация, поползла вниз, влекомая какими‑то таинственными силами. В то же время каменистое плато, на котором в ужасе застыли дикари, покачнулось, задрожало и тоже поползло вниз вместе с рыжими кустарниками, кусками гранитных глыб, низкорослыми деревьями и невесть как очутившимися рядом с Неандертальцами двумя крупными горными козлами, рога которых показались спасительной соломинкой ухватившемуся за них лапами снежному барсу.
В эти минуты Владимир Исидорович еще не успел пока осознать, что вместе с пилотом вертолета он является редчайшим свидетелем невиданной катастрофы, за дальнейшим развитием которой они уже не имеют возможно сти наблюдать из‑за взметнувшихся в небо клубов густой бурой пыли.
Теперь уже подвергались опасности те, Кто был в вертолете, ибо появился риск из‑за всё ухудшающейся видимости потерять ориентацию и разбиться о какую‑нибудь скалу.
Только на третьи сутки сообщения о разразившейся в горах катастрофе заполнили многие столбцы всех без исключения советских и зарубежных газет.
По радио буквально через каждый час сообщалось о последствиях этого огромного стихийного бедствия и экстренных мерах, предпринимаемых правительствами трех соседних национальных республик с целью предотвращения жертв в районе катастрофы.
«Горный обвал невиданных масштабов», «Катастрофа у подножия лика Альберта Арзанова», «Схватка с горами», «Вчера на гигантском завале», («Человек против стихии», «У реки будет новое русло», «Люди, скалы, река», «Озеро, родившееся за сутки», «Опасность, каких не бывало», «Тревожный репортаж» – такие и им подобные заголовки бросались в глаза каждому, кто брал в руки свежий номер газеты и пытался разобраться в событии, взволновавшем весь мир.
Но только наиболее дотошные читатели, у которых выработалась привычка перечитывать всё, что попадалось им на глаза, смогли заметить маленькую информацию, помещенную в левом нижнем углу четвертой полосы газеты «Вестник молодых». Информация была набрана нонпарелью и имела сравнительно свежий заголовок – «Мужество в воздухе».
«На днях, – сообщала газета, – наш корреспондент беседовал с летчиком Гражданского воздушного флота У. Р. Рахматовым, только что возвратившимся на своем вертолете из района катастрофы, куда он еще накануне вместе с известным альпинистом В. И. Карцевым направлялся для розыска двух пионеров, заблудившихся во время ботанической экскурсии. Вертолету удалось разыскать детей – Витю Гусарова и Аллу Свечкину, которые по веревочной лестнице поднялись в кабину, хотя во время этой операции Владик был ранен каким‑то неизвестным злоумышленником в левое плечо, а Аня от такого потрясения едва не упала на землю, (но была вовремя спасена благодаря мужеству товарища Карцева, оказавшего девочке быструю помощь непосредственно на веревочной лестнице. Родители пострадавших детей тепло поблагодарили альпиниста за его благородный поступок».
Что же касается читателей, которых нельзя было назвать дотошными, то они жадно глотали те сообщения в газетах, где имелись подробности разразившейся катастрофы и содержались сведения о битве со стихией.
«Ниже обвала, – писалось в одной из газет, – течение горной речки Аксу почти полностью прекратилось, что зарегистрировали гидрометрические посты в Башджикенте, а затем у Карагачского моста. Катастрофическое падение уровня воды в  реке наблюдалось на Урюкской плотине и в районе резкого поворота Аксу на юг. Близ обвала начало быстро наполняться озеро. Если плотина внезапно прорвется, – а такая возможность, к сожалению, не исключена, – все 600  миллионов кубометров воды могут обрушиться на многие кишлаки и три больших города, расположенных в этой долине.
Всё местное население об этом оповещено, но сохраняет полное спокойствие, уверенное в том, что стихия будет побеждена волей человека».
«В тело естественной плотины, – сообщала другая газета, – обвал одним махом уложил около 150  миллионов кубометров гранита, щебня и земли. Один из старейших сейсмологов нашей страны доктор географических наук Вениамин Витальевич Красноватоповолокский заявил: «Аксуйский завал, хотя (и представляет собою интереснейшее и довольно редкое явление природы, не является, однако, чем‑то исключительным. Науке известны подобные горные завалы и оползни на территории Таджикистана и в других районах страны.
Касаясь опасности, нависшей над долиной реки Аксу б результате завала, В. В. Красноватоповолокский заметил, что Сарезский обвал на Мургабе, который произошел полвека назад, образовал водохранилище емкостью более десяти миллиардов кубометров. Опасность, что обвал прорвется и долина Мургаба будет снесена, оказалась неосновательной. Это проверено исследованиями и самим временем. На реке же Аксу обвал такого масштаба – невиданный во всей истории, однако опасность затопления водой долины исключительно мизерна и равна почти нулю».
В течение целого месяца газеты передавали интереснейшие сведения о героической борьбе населения Аксуйской долины со стихией, в результате чего река потекла по новому руслу и угроза затопления низины была отведена.
Однако ни в одной из газет и ни в одной из радиопередач ни одним словом не «было упомянуто о судьбе неандертальцев племени Каа муу, застигнутых этой невиданной катастрофой. Более того, даже само слово «неандерталец» не появлялось в течение этого времени на печатных страницах и не звучало в эфире.
Вот почему, когда в одном из специальных научных журналов было опубликовано коротенькое сообщение, в котором – на основании опроса пионеров Галины Сверчковой и Владимира Тутарева – высказывалось предположение, что при тщательных розысках имеется возможность Обнаружить следы неандертальцев, являющихся нашими современниками, это вызвало настоящую сенсацию не только среди ученых различных специальностей, но и среди всех слоев населения, в какой‑то степени уважающих своих самых дальних предков.
Впрочем, читателей нашей повести в настоящий момент скорее всего может интересовать другой вопрос: а что же случилось с нашими героями после знаменитой эпопеи с вертолетом, так красочно и точно описанной «Вестником молодых»?

Глава сорок первая

САМАЯ ПОСЛЕДНЯЯ, НО САМАЯ ДЛИННАЯ, ИБО В НЕЙ РАССКАЗЫВАЕТСЯ И О БУРНЫХ ДЕБАТАХ В КЛУБЕ ИНТЕРЕСНЫХ ТЕОРИИ, И О ПОДАРКЕ ЗНАМЕНИТОГО АЛЬПИНИСТА, И О ТАЙНЕ ЧАРЛЬЗА УИЛЬЯМА ШИФФОРДА

О том, что такое КИТ, теперь знает каждый, кто достиг десятилетнего возраста, даже если он и не изучал зоологии. Все читающие и почитающие газету «Вестник молодых» долго были взволнованы (да и вряд ли успокоились) после того, как в течение доброго полугодия на страницах этого ныне уже популярнейшего печатного органа разворачивалась научная дискуссия, которую некоторые скептики презрительно окрестили «неандертальской», а люди с романтической душой называли «Копьями Ыыха».
И действительно, немало копий было сломано во времена ожесточенных споров, развернувшихся в «Вестнике молодых» по инициативе Клуба Интересных Теорий, этого любимого читателями детища их любимой газеты.
В основном спорящие разделились на два явно враждебных лагеря– лагерь «КБЫ» («Конечно, Был Ыых!») и лагерь «КАБЫ» («Кабы Был Ыых…»).
Естественно, что сторонники «КБЫ» совершенно авторитетно заявляли о своей уверенности в факте существования племени Каа муу, в доказательство чему приводили свидетельства Галки Сверчковой, Вовки Тутарева, Владимира Исидоровича Карцева и вертолетчика Умара Рахматова.
«Это всё словеса! – возражали скептики. – Говорить можно что угодно, а наука верит только фактам и предметам материальной культуры. Покажите нам живого Ыыха, и мы поверим вашей так называемой теории. Покажите нам хотя бы полуживого Кшуа, и мы признаемся в своей недальновидности. Положите на стол нам ыыховское копье с каменным наконечником, создайте музей племени Каа муу, покажите, как говорится, товар лицом, и мы охотнейше признаем себя побежденными».
«Ах, вот оно как! – горячились сторонники лагеря «КБЫ» – Вам захотелось иметь вещественные доказательства? Да это же самое настоящее проявление трусости. Вот именно, трусости, трусости! Ведь если бы эти доказательства лежали на вашем «столике недоверчивости», то вряд ли кто‑нибудь из вашей братии осмелился предположить, что племя Каа муу никогда и не существовало. Да тогда не о чем было бы и спорить. А теперь вам легче всего упереться и вопить: «Не было никакого Каа муу! Не было никакого Ыыха!» Да с таким трусливым подходом к вопросам науки, многоуважаемые оппоненты, далеко не уедешь.
Вы представляете, сколько потерял бы цивилизованный мир, если бы так, как вы, рассуждали все ученые?! Вспомните, допустим, того же легендарного Гомера, Ведь целых две тысячи лет его «Иллиада» рассматривалась только как сказка – правда, прекрасная, изумительная, чудесная, превосходная, великолепная, гениальная, – но сказка! И что же? Нашелся один человек, который поверил этой сказке. Он поверил ей еще будучи семилетним ребенком! И тогда же совершенно серьезно заявил, что как только вырастет большой, то обязательно найдет легендарную Трою и сокровища царя Приама. И что же? Он вырос и действительно нашёл легендарную Трою! Он вырос и действительно обнаружил сокровища царя Приама! Он доказал всему миру, что даже в фантастических образах всегда заложено зерно правды, что даже легендам можно верить. Возможно, что вы кое‑что слыхали об этом человеке. Его звали Генрихом Шлиманом.
А о Еврипиде вы слыхали? Нет, это не ученый, не археолог. Это древнегреческий драматург, причем классик. Так вот, классику никто не верил, читая его трагедию «Ифигения в Тавриде». Не верили, что главная жрица Артемиды, дочь царя Агамемнона Ифигения, действительно жила и действительно была принесена в жертву богам. Не верили, что в Брауроне существовал храм Артемиды, о котором упоминал великий Еврипид. Не верили, что близ этого храма протекал источник, в который женщины бросали свои дары Артемиде. Всё это считалось выдумкой Еврипида, так сказать, плодом его неуемной фантазии.
И что же? Совсем недавно нашлись люди, поверившие Еврипиду. И они обнаружили храм Артемиды Брауронокой. Они даже сочли этот храм более совершенным, нежели знаменитый Парфенон. Они обнаружили барельефы с изображениями «брауроний» – весенних празднеств в честь Артемиды. Они обнаружили остатки бассейна, в котором лежали груды колец, бронзовых зеркал, маленьких статуэток Артемиды и Зевса. Они даже уточнили, что одно из бронзовых зеркал было брошено в дар Артемиде женщиной по имени Гипилла, дочерью некоего Онетора, которая совершила этот обряд в 480 году до нашей эры. Более того, есть основания полагать, что ученые нашли в Брауроне могилу самой Ифигении! Вот вам и сказка Еврипида. Вот вам и недоверие к легендам. Стыдитесь, скептики!».

«Хорошо, – усмехались представители лагеря «КАБЫ», – допустим, что мы настолько унизились, что на какую‑то секунду поверили басням. Но что вы скажете насчет этой поистине смехотворной истории с бронтозавром? Вы действительно верите, что Вовка Тутарев и Галка Сверчкова видели живого бронтозавра? А фотоснимочек у вас имеется? Значит, так: маленькие пионеры на фоне гигантской, но изящной фигуры доисторического животного, которое глядит в объектив и скромно улыбается. Ась? Это выходит, что бронтозавр, специально для того, чтобы встретиться с Вовкой и Галкой, продлил свою жизнь одному ему известным способом и тянул лямку сто пятьдесят миллионов лет?! Ха‑ха! Что вы ответите на это?».
«А тут и отвечать нечего, просто надо читать хотя бы раз в год газеты! – не без ехидства парировали доблестные сторонники лагеря «КБЫ». – Возьмите в руки подшивку «Комсомольской правды», разыщите номер от 26 октября 1963 года, и вы наткнетесь на интереснейшую заметку под заголовком «Чудовище штата Мэн». И узнаете, что 3 августа 1868 года вблизи побережья озера Ютопия, расположенного на границе между Канадой и США, на суше, в районе города Истпорт в штате Мэн, было обнаружено чудовище, о котором долгое время ходили только слухи. И что же? Чудовище подстрелили и даже показывали в Истпорте, на ярмарке в Портленде и в других городах США!
Чудовище имело длину девять метров, весило около одиннадцати тонн, судя по всем признакам, было, как две капли воды, похоже на геозавра, вымершего более ста миллионов лет назад!
А Лохнесское чудовище? Двести лет говорили о нем как о мифе, а оно, оказывается, живет и сейчас, изредка показывается людям и пожирает утопленников! Какое это чудовище? Плезиозавр, живая окаменелость! Кстати: плезиозавра Удалось сфотографировать! Ему даже дали нежное имя Несси. Какие будут еще вопросики, маловеры?»
Но у маловеров нашлись новые «вопросики», и дискуссия о неандертальцах и бронтозавре приняла еще более ожесточенный характер.
Галка Сверчкова и Вовка Тутарев только улыбаются, когда речь заходит об этих двух спорящих сторонах. Ребятам лучше других известно, кто тут прав, хотя в свое время кто‑то из «кабышников» и высказал мысль, что вся история с племенем Каа муу от начала и до конца является вымыслом детей.
Совсем недавно, на днях, Вовка прибежал домой возбужденный и радостный. Он держал в руках свежий номер газеты. Подойдя к отцу, мальчик протянул ему листок, еще пахнущий краской и, глубоко дыша, сказал:
– Прочти вот это, папа!

Леонид Васильевич взял в руки газету и, увидев на одной из заметок птичку, нарисованную красным карандашом, стал читать вслух:
– «Неизвестное морское животное. Сантьяго, восемнадцатое июня, ТАСС. В провинции Магальянес (Чили) обнаружено неизвестное морское животное, выброшенное на берег водами Тихого океана. Как сообщает чилийская газета «Гольпе», оно весит примерно две тонны, имеет в длину шесть, а в ширину – два метра. Два передних плавника животного, указывает газета, очень похожи на человеческие руки с пятью пальцами и ногтями, два задних плавника не имеют пальцев. Голова животного удлиненной формы, пасть с тремя большими клыками.
Животное будет исследовано чилийскими учеными».
– Правда, здорово?! – заблестел глазами Вовка.
– А что тут такого? – пожал плечами отец.
– Как «что тут такого»?! Да мы с Галкой уверены, что найден самый далекий предок человека! Пальцы, пять штук, да еще с ногтями!
– А маникюра у этого предка не обнаружили? И почему ты думаешь, что это предок человека? А как же быть с нашей любимой обезьяной?
– Так это раньше считалось, что обезьяна…
– Теперь тоже считается.
– До поры до времени. А как только разберутся с этим чудовищем, узнают, что от него произошла обезьяна, и…
– Послушай, Вовка, – пристально посмотрев мальчику в глаза, произнес Леонид Васильевич, – а тебе не кажется, что вы с Галкой напали на след предка человека, когда увидели отпечатки таинственной десятипалой лапы? Ведь могло же быть, что предок имел десять пальцев на каждой лапе, а? Почему же ты молчишь? Говори что‑нибудь!
Но Вовка молчал. Он молчал и невольно разглядывал пару больших ботинок, висевших на коврике в кабинете отца. Это был подарок Владимира Исидоровича, преподнесенный Вовке в день выписки из больницы, когда врачи заявили, что теперь всякая опасность миновала. Как раз в тот день Карцев пришел к ним домой и, к немалому изумлению Марии Степановны‑младшей, Марии Степановны‑старшей, Леонида Васильевича и самого Вовки, торжественно вручил мальчику эту не по ногам огромную обувь. Вовка сначала ничего не мог понять и только таращил глаза на знаменитого альпиниста. Но потом все прояснилось. Карцев несколько смущенно пояснил, что дарит эти ботинки только для того, чтобы развеять одно заблуждение, в которое невольно впали некоторые люди. Дело в том, пояснил он, что именно ему и именно в этих самых ботинках пришлось пройти несколько сот метров во время розысков пропавших пионеров. Тогда он, Карцев, конечно, не подозревал, что находится почти рядом с пещерой, в которой оказывается, спали Вовка и Галка. Но когда Вовка стал рассказывать историю с таинственным следом десятипалого чудовища, Карцеву стало всё ясно: вне всяких сомнений, неандертальцы обнаружили следы, оставленные его, Карцевскими ботинками, в чем легко убедиться, взглянув на расположение шипов, прикрепленных к подошвам этой обуви. Так вот, в память об этом приключении он и приносит в дар Вовке упомянутые ботинки.
Вовка все еще молчал, разглядывая висящую на коврике обувь и со стыдом вспоминая о своих переживаниях, вызванных сообщением Карцева. Когда мальчик рассказал об этом случае Галке, та долго не могла успокоиться и умоляла сознаться, что он ее разыгрывает. Однако истину извращать он не собирался и подтвердил, что говорит чистую правду. И что же? Девочка расплакалась! <
– Но ведь об этом напечатано в газете, – наконец нарушил молчание мальчик. – Видишь: «Сантьяго, ТАСС, восемнадцатое июня…»
– Э, обыкновенная газетная «утка»!
– Ничего себе уточка – две тонны весом и шесть метров в длину!
– Да нет, я хочу сказать, что просто это выдумки чилийских журналистов, любителей сенсации.
– А ты сенсации не любишь уже?
– Гм… Надо все видеть своими глазами, и тогда…
– Эх ты, – вздохнул Вовка, – кабышник!
– Почему только я? – пожал плечами Леонид Васильевич. – А не стоит ли прислушаться к голосу ученых?
С этими словами он выдвинул ящик письменного стола и, с минуту порывшись в нем, извлек какую‑то толстую многостраничную газету. Вовке бросился в глаза латинский шрифт и большой цветной фотоснимок, на котором были изображены какие‑то бородатые люди.
– Что это? – опросил Вовка.
– «Дейли телеграф». Один из последних номеров. Видишь этот снимок?
– Бородачей‑то?
– Да, бородачей. Только среди них – одна женщина. Между прочим, эти люди имеют прямое отношение к твоему Ыыху.
– Что?! К Ыыху? – Вовка почувствовал, что у него пересыхает во рту. – А при чем тут Ыых?
– А ты послушай. Я тебе буду читать помедленнее, чтобы всё стало понятно.
Это была, конечно, уловка. Невинная уловка отца, которому не хотелось признаваться сыну, что он еще не может бегло читать по‑английски и вынужден произносить фразы с медлительностью первоклассника, держащего в руках букварь. Но Вовка не обратил на эту уловку внимания. Он весь был поглощен содержанием статьи. Статья называлась так: «Ключи к тайне магистра Чарльза Уильяма Шиффорда».
Вот ее содержание – от слова до слова, от первой буквы до последней точки:
«Наш корреспондент Гарри Мак‑Доуэллс после своего возвращения из Москвы, где только что закончился международный симпозиум антропологов и палеонтологов (посвященный нашумевшей сенсации с обнаружением в Средней Азии целого племени неандертальцев), был принят на днях известным ученым‑антропологом мистером Эндрью Грегори Каллифаксом и имел с ним продолжительную беседу.
В ходе беседы Гарри Мак‑Доуэллс задал мистеру Эндрью Грегйри Каллифаксу несколько вопросов, касающихся сенсации с неандертальцами. Ответы маститого ученого, на наш взгляд, представляют значительный интерес для многоуважаемых читателей «Дейли телеграф», и редакция, с любезного согласия Эндрью Г. Каллифакса, публикует сокращенный вариант стенографической записи этой беседы. Ниже приводятся вопросы нашего корреспондента и ответы Эндрью Г. Каллифакса.
Вопрос: Ваше мнение о Московском симпозиуме?
Ответ: С точки зрения современной науки о происхождении человека и животного мира, симпозиум этот, безусловно, сыграет важную роль, поскольку впервые за последние десять лет там встретились представители различных научных точек зрения, и обмен мнениями даст положительные результаты. Только болезнь помешала мне принять приглашение организаторов этой встречи на высоком научном уровне. Однако мое мнение относительно истории с неандертальцами резко отличается от всего, что высказано на симпозиуме моими коллегами.
Вопрос: Вы считаете невозможным в условиях современной цивилизации обнаружение представителей наших предков?
Ответ: Наоборот, считаю это вполне возможным. Однако мне хотелось бы обратить внимание на одну историю, которая в свое время потрясла нашу страну. Вопрос: Вы имеете в виду убийство прези… Ответ: Нет. Я имею в виду экспедицию магистра медицины Чарльза Уильяма Шиффорда.
Вопрос: Извините, но тут требуются комментарии, ибо я, например, ежедневно перечитываю с добрый десяток газет на нескольких языках, но ничего не заметил насчет этого Чарльза Уильяма Шиффорда. О какой экспедиции идет речь?
Ответ: Об экспедиции, которая началась девятнадцатого апреля тысяча семьсот девяносто второго года.
Вопрос: Извините, вы всё еще нездоровы? Тогда позвольте мне от имени…
Ответ: Послушайте, Гарри, бросьте валять дурака и слушайте, пока у меня есть еще охота с вами болтать. Вы же знаете, я не люблю вашу братию, но тут заварилась такая каша с неандертальцами, что я готов позволить себе перекинуться парой словечек с таким дикарем, как вы. Неужели вы никогда ничего не слыхали о магистре Чарльзе Уильяме Шиффорде?
Вопрос: Похоже, что вопросы задаете вы, а не я? Ответ: Правда, в зачатке, но наблюдательность у вас развита. Так вот, специально для вас и для учащихся первых и вторых классов сообщаю. Магистр Чарльз Уильям Шиффорд вместе с шестью своими спутниками отправился, как я уже говорил, в апреле тысяча семьсот девяносто второго года в экспедицию на Памир и в Тибет с целью вывезти оттуда два‑три вида чрезвычайно ценных трав, используемых в фармакологии. Как известно, последнее сообщение о судьбе этой экспедиции было получено в августе тысяча семьсот девяносто третьего года. Именно тогда в газетах появилась вот эта штука (От редакции: речь идет о снимке, который мы воспроизводим в сегодняшнем номере).
Вопрос: Я не понимаю связи между этим снимком, сделанным, надо полагать, со старинной гравюры, и темой нашей беседы.
Ответ: Было бы удивительно, если бы газетчик мог что‑нибудь понять в этом вопросе. Так вот, в заметке, сопровождавшей рисунок (не хватало еще, чтобы вы поверили, что в 1793 году печатались фотоснимки!), – в этой заметке сказано, что, по сведениям, полученным из рук проводников, все члены экспедиции Чарльза Уильяма Шиффорда погибли во время снежного обвала, провалились в пропасть. Ясно?
Вопрос: Опять вопросы задаете вы. Но я хочу спросить: какое… гм… отношение имеет эта история с магистром Шиффордом к истории с неандертальцами?
Ответ: Не угодно ли чашечку кофе?
Вопрос: С удовольствием, если это поможет внести ясность в вопрос, которым интересуюсь я и который, я уверен, заинтересует читателей газеты «Дейли телеграф». Итак, в чем дело?
Ответ: Я не сомневаюсь, что члены экспедиции Шиффорда погибли не все! Оставалось минимум двое в живых, причем одна из них – женщина.
– Вопрос: Допустим, но все‑таки при чем тут…
Ответ: Двое остались в живых, но не могли выбраться к людям, стали жить в этом каменном стакане, понемногу одичали. Потом у них появилось потомство, затем они отдали господу богу души, и их дети воспитывались, так сказать, наедине с природой. Затем у их детей тоже появились дети и так далее. В общем, по моим подсчетам, в настоящее время там должны были жить представители шестого поколения Шиффордов. Ясно?
Вопрос: Уточните свою мысль!
Ответ: Ладно, готов: племя Каа муу с его вождем– это потомки магистра Чарльза Уильяма Шиффорда! Обратите внимание на сходство этого ученого с тем самым Вожаком по имени Ыых, и вам станет всё ясно.
Вопрос: Надеюсь, вы разрешите перепечатать снимок этой гравюры и дадите возможность читателям «Дейли телеграф» самим убедиться в сходстве?
Ответ: Валяйте! Только пусть обратят внимание на отвислую челюсть у Чарльза Уильяма Шиффорда и на то, что за полтораста с лишним лет одичать не так трудно при условии полнейшего отрыва от внешнего мира».

Вовка выслушал сообщение, прочитанное отцом, молча, боясь пропустить хотя бы одно слово.
– Ну, а теперь, мальчуган, иди поиграй. А то мне надо для подверстки сделать одну зарисовочку строк на сто двадцать петитом. – Отец положил руку на вихрастую «голову сына и добавил: – Моя неугомонная нонпарель… Впрочем, тебя уже можно, кажется называть даже петитом… Или нет – корпусом. Светлым корпусом!